Крокодил не ловится, не растёт кокос.Плачут, богу молятся, не жалея слёз,Плачут, богу молятся, не жалея слёз, —Крокодил не ловится, не растёт кокос!Вроде не бездельники и могли бы жить,Им бы понедельники взять и отменить!Им бы понедельники взять и отменить!Вроде не бездельники и могли бы жить.Как назло, на острове нет календаря —Ребятня и взрослые пропадают зря.Ребятня и взрослые пропадают зря, —На проклятом острове нет календаря!По такому случаю с ночи до зариПлачут невезучие люди-дикари,Плачут невезучие люди-дикари,По такому случаю с ночи до зари!И рыдают бедные, и клянут бедуВ день какой неведомо в никаком году!!![1]
Окончив куплет, он понурился и повесил голову, пьяно покачнулся, встряхнул рыжими кудрями и попытался встать, но потерял равновесие и завалился в кресло, не выпуская из рук гитары. Его мутный взор прошелся по комнате и сфокусировался на мне только после отчаянных усилий. Мне ничего не оставалось, кроме как выразить своё восхищение увиденным и услышанным:
– Браво, Лёха! Просто, незамысловато, но так искренне! Не подозревал в тебе таких талантов.
– Это потому, что жизненно! – мрачно буркнул он, завозился, устраиваясь поудобнее, и спросил: – И давно ты здесь?
Его обычно подвижное и жизнерадостное лицо выражало неподдельное расстройство и вселенскую печаль, вид он имел помятый, словно побывал в переделке – на рубашке отчетливо не хватало пуговиц, одно ухо вызывающе покраснело и чуть топорщилось, а на щеке медленно наливался синевой отчетливый отпечаток ладони. Изящной, явно женской ладони.
– Давно, друг мой, давно. Не думаю, что с самого начала твоего сольного концерта, но достаточно, чтобы понять основную мысль. И всё же я предпочту услышать твою версию…
– Мою версию, – повторил он за мной и иронично улыбнулся. – Если коротко, то… – замялся Алексей, подбирая слова, и погрузился в тягостные раздумья, прежде чем обыденно изрек: – Не дала.
Сказано это было настолько цинично, что в собеседнике мне на секунду почудился не подросток, а прожжённый, неоднократно битый жизнью и судьбой мужик. Наваждение было настолько отчетливым, что мне невольно стало не по себе.
И если быть откровенным, то я попал в тупик – то есть догадка, конечно же, была, а вот с ясностью дела обстояли гораздо хуже. Признаться в этом было стыдно, а оставаться в неведении – глупо.
– Что значит не дала? И кто? – решился я показать своё невежество, рассудив, что мне, как иностранцу, периодически это позволительно. Тем более что ситуация меня интриговала если не перипетиями, то как минимум поведением моего друга. А он нагло и заливисто заржал, сбрасывая с себя покровы грусти и преображаясь обратно в того беззаботного и чересчур уверенного в себе юнца, что я успел узнать.
– Ох, не могу больше… – простонал Алексей, утирая выступившие слезы и откладывая гитару в сторону. – Повеселил ты меня знатно, Лео.
– Рад видеть, что ты в порядке. Теперь-то расскажешь, что могло тебя так… выбить из колеи? Что за песенка про неудачников? – спросил я у него, осматриваясь по сторонам в поисках пристанища для своей пятой точки. Им стал небольшой диванчик у стены комнаты.
