Ай ла-ла, ай лу-лу, Полюбила девка пана, Отдалася пастуху!
На песню эту молодой человек и свернул, поближе к костерку – утомился уже, пот по плечам стекал градом. Да и о ночлеге нужно было подумать – так лучше уж вместе с кем-нибудь, а не одному – волкам на радость. Много, много серых теней рыскало по реке – сбивались в стаи, выли… нападали, конечно же, хорошо хоть Ремезова бог миловал, видать, сытые уже были волки.
Поднявшись на невысокий берег, Павел решительно раздвинул кусты, скрывающие освещенную дрожащим оранжевым пламенем опушку:
– Храни вас Бог, путники. Можно у огонька погреться?
Сидевшие вокруг костра люди – дюжины, наверное, две или чуть больше: мужчины (тех – в меньшинстве), женщины, дети – разом обернулись на голос.
– Ты один? – схватив воткнутое в снег копье, спросил какой-то высокий и тощий парень.
– Один, – ответил за Ремезова вышедший из лесу мужчина с длинными локонами и вислыми, до самой груди, усами. – Я видел, как он пробирался.
«Как ен идзе» – так тут говорили, естественно – по-польски, но Павел все понимал, языки-то схожи.
– Ты – русин? – протянув руки к костру, поинтересовался вислоусый.
Боярин кивнул:
– Русин, из-под Киева.
– У-у-у! Слыхали, как вас татары пожгли… А ты, выходит, спасся?
– Выходит, – пожал плечами молодой человек. – Не зря ведь говорят – на все Божья воля.
– Знать ты – схизматик! – опершись на копье, тощий и длинный парень подозрительно оглядывал Ремезова. – Не католик, нет. И с чего, дядько Кныш, нам его жаловать? А ну, геть от костра, живо!
– Тевтонцы да меченосцы-рыцари – тоже католики, – присевший к костру Ремезов даже не попытался подняться. – Однако вас, поляков, не жалуют. Как и вы их.
– То так, – вислоусый дядько Кныш добродушно махнул рукою. – А ну, покормите парня. Ложка-то у тебя есть?
– Да была, – улыбнулся Павел. – Ой… уже нету… Потерялась!
– Сейчас многие все теряют, – с горьким вздохом заметила сидевшая рядом женщина в длинном шерстяном платке. – Кто-то ложку… а кто-то – и жизнь.
– И хорошо, если только свою, – не очень-то оптимистично поддержал тему Кныш. – Ладно, парниша – ешь, кушай, да заодно нам про себя расскажи – кто ты, откуда?
– А ты, дядько, на русской мове ничего…
– Мы все понимаем – пограничье. Ешь, ешь… вот тебе ложка. Вкусно хлебово-то… Ну, так кто ты?
– Я ж и говорю, – Павел обжег горячим варевом губы, – с под Киева я, из беломосцев… ну, своеземец, однодворец, короче…
– Ясно, – неожиданно улыбнулся дядько Кныш. – Загоновый шляхтич! Гол как сокол, а глядит гоголем.
Ремезов покивал, радуясь, что вполне уместный в сей ситуации ледок недоверия и подозрительности столь быстро растаял:
– А у нас говорят – без штанов, но в шляпе.
– Тоже весело! – дядько Кныш совсем уж расхохотался. – А у нас тоже такой шляхтич есть – пан Петро, эвон.
Он кивнул на того самого тощего парня с копьем, и тот вдруг приосанился, даже церемонно склонил голову:
– Пан Петр из Малых Збыйовиц.
– Очень приятно, – поднявшись, Ремезов протянул руку. – А я – Павел.
Тут уж улыбнулась женщина:
– О как! С нами тут теперь целых два апостола – Петр и Павел. Теперь-то уж не пропадем, в лесу не замерзнем!
– Не богохульствуй, Мария! – строго прикрикнул на нее дядько Кныш и сам, в свою очередь, представился: – Кшиштоф Комаровски, улицы Медников войт… увы, уже бывший.
Войт… Староста, что ли? Похоже, что так – типа депутата местного совета. А не простые тут людишки собрались – староста, шляхтич… интересно, королевы случайно нету?
Павел и не заметил, как произнес это вслух.
– Не, королевы нету, не привели!
Под общий смех тощий шляхтич уселся рядом с Павлом:
– А я сразу заметил, что ты не из простых… хоть и нет при тебе меча. Держишься не по-холопьи. Свободно, уверенно. И смотришь – прямо в глаза.
«Ишь ты, какой внимательный», – неприязненно подумал Павел.
И сам искоса оглядел парня, поразившись, ну до чего же тот молод – даже просто юн. Подальше от костра этот Петр из Малых Збыйовиц как-то казался старше… может быть потому, что высок… наверное – метр семьдесят пять, точно, если не выше, но лицо – совсем еще детское, пухлогубое, глаза непонятно какого цвета, локоны темно-русые, длинные, и по подростковому тонкие – очень тонкие – руки. Такие и сломать легко – прикоснись только.
– Тебе сколько лет-то, рыцарь из Малых Збыйовиц?
– Шестнадцать.
– Врешь.
– Нет, ей-богу… Ну – почти. Я, пан Павел, как узнал про татаровей, так быстро из Збыйовиц в Сандомеж, и вот… – парнишка смущенно опустил глаза. – Опоздал.
– Ничего, повоюешь еще, – утешил Ремезов. – Супостат в Краков рвется.
– Ну, Кракова вражьей силе ни в жизнь не взять! Там такие стены!
– В Сандомеже тоже стены…
– Опять тебе, Мария, неймется?
– Ладно, ладно, молчу.
– Пан Павел, – выждав некоторое время, снова пристал с расспросами юный шляхтич. – А тебе самому-то сколько годков? Неужели – двадцать?
– Да мне почти со… – Ремезов вскинулся было, но тут же опомнился, сник. – Да, двадцать, так.
