Со Второй мировой войны открытия, изменяющие мир, рождались не столько в величественных чертогах теоретической физики, сколько укромных лабораториях инженеров и физиков-экспериментаторов. Фундаментальные и прикладные науки поменялись местами; они уже не те, какими были в золотой век физики, во времена Эйнштейна, Шрёдингера, Ферми и Дирака… Кажется, что историки науки приноровились игнорировать историю великих открытий в области прикладной физики, инженерного дела и вычислительной техники, где сегодня происходит настоящий прогресс. В особенности информатика изменила и продолжает менять лицо мира более глубоко и радикально, чем любое из великих открытий в области теоретической физики.
Николас Метрополис 248
В этой главе мне хотелось бы проследить некоторые из игнорируемых и недооцененных следствий одного из самых важных – осмелюсь назвать его основным – признака Дарвиновского Поворота: заключенный уже по смерти Дарвина брак биологии и инженерного искусства. В следующих главах я коснусь различных примеров критики и возражений против этого союза, но прежде чем дать слово его противникам, я хочу доказать, что рассматривать биологию с точки зрения инженера не только время от времени полезно: такой взгляд не просто показывает ценную альтернативу, но и является непременным условием систематичности всякого дарвинистского мышления и первоочередным источником его силы. Я ожидаю, что это утверждение вызовет сильное эмоциональное сопротивление. Будем честны: прочитав название этой главы, не почувствовали ли вы отторжение и не подумали ли что-то вроде: «Да нет, что за ужасное, обывательское, редукционистское заявление! Биология – это гораздо больше, чем инженерное дело!»
Идея, будто изучение живых организмов по меньшей мере очень близко инженерному искусству, существовала со времен новаторских исследований организмов, проводившихся самим Аристотелем, и его анализа телеологии, одной из четырех причин, но лишь после Дарвина она начала привлекать внимание. Разумеется, она очень явственна в Аргументе от Замысла, приглашающем наблюдателя подивиться прихотливому взаимодействию частей, элегантным проектам и искуснейшей работе Демиурга. Но в мире интеллектуалов инженеры всегда были на вторых ролях. От Леонардо да Винчи до Чарльза Бэббиджа и Томаса Эдисона инженерный гений всегда приветствовался, но тем не менее мандарины наук и искусств смотрели на него с определенной мерой снисходительности. Аристотель не слишком помог делу, введя усвоенное средневековыми интеллектуалами различие между созданным secundum naturam (согласно природе) и искусственным – тем, что contra naturam (против природы). Механизмы – но не организмы – были contra naturam. Затем было еще то, что praeter naturam или неестественно (чудовища и уроды), а также то, что super naturam – чудеса249. Много ли света может пролить исследование того, что против природы, на триумфы природы – да, даже чудовищ и чудеса?
Следы этого негативного отношения видны в нашей культуре повсеместно. Например, в моей родной области философии долгой и почтенной историей может похвастаться направление, известное как философия науки; множество самых выдающихся и влиятельных философов нашего времени занимаются философией науки. Есть великолепные специалисты по философии физики, биологии, математики и даже социологии. Но я никогда даже не слышал, чтобы кого-нибудь назвали специалистом в области философии инженерного дела – как будто бы в этой области для философа не найдется достаточно концептуального материала. Но все меняется по мере того, как все большее и большее число философов начинает понимать, что область инженерного дела дает материал для подчас самых глубоких, элегантных и важных размышлений в истории. (Заглавие данного раздела заимствовано из содержащей множество плодотворных идей книги Герберта Саймона250, посвященной этим вопросам.)
Великое открытие Дарвина заключалось в том, что все «проекты» биосферы могли быть результатами процесса столь же неутомимого, сколь бездумного – «автоматического» и постепенного подъема в Пространстве Замысла. Ретроспективно мы понимаем, что сам Дарвин вряд ли мог вообразить, не говоря уже о том, чтобы обосновать, детали и варианты развития своей идеи, которые позволили дарвинистам последующих эпох пойти гораздо дальше своего наставника с его осторожным агностицизмом относительно происхождения самой жизни и даже «замысла» физического Порядка, существование которого его идея предполагала. Охарактеризовать этот Порядок Дарвин мог не лучше, чем описать ограничения и сильные стороны механизма наследственности; он лишь знал, что такой механизм должен быть и что он должен опираться на Порядок, каким бы тот ни был, делающий «наследование с изменением» не только возможным, но и продуктивным.
