Вот он, «отвес списочного старшинства», на который так неоднократно негодует в своих письмах герой. Георгиевский же крест 1-го класса удерживает она для другого, для любезного ей адресата, но тот еще не совершил достойного такой награды подвига, так что пусть Суворов пока подождет, а он пусть подаст ей дружеский совет.
Князь не заставил себя ждать и в первом же письме высказал такое свое отношение к Суворову, что не привести его полностью, терпеливый мой читатель, я просто не имею права:
«Кто, матушка, может иметь такую львиную храбрость? Генерал Аншеф, получивший все отличия, какие заслужить можно, на шестидесятом году служит с такой горячностию, как двадцатипятилетний, которому еще надобно сделать свою репутацию. Сия важная победа отвратила от нас те худые следствия, какие бы могли быть, естли б нам была неудача удержать Кинбурн.
Все описав, я ожидаю от правосудия Вашего наградить сего достойного и почтенного старика. Кто больше его заслужил отличность?! Я не хочу делать сравнения, дабы исчислением имян не унизить достоинство Св. Андрея: сколько таких, в коих нет ни веры, ни верности [610]. И сколько таких, в коих ни службы, ни храбрости[611]. Награждение орденом достойного – ордену честь. Я начинаю с себя – отдайте ему мои. Важность его службы мне близко видна…»[612]
9 ноября Александру Васильевичу всемилостивейше за Кинбурнскую баталию был пожалован высший орден Российской империи, учрежденный еще Петром Великим, – орден Святого Апостола Андрея Первозванного[613].
О новой награде Суворов рассказывает любимой дочери Наташе в письме, составленном накануне Рождества 1787 г. Мы приведем из него отрывок, показывающий, как наш герой умеет говорить с девочкой-подростком, сочетая великое и малое:
«Любезная Наташа! Ты меня порадовала письмом от 9 ноября; больше порадуешь, как на тебя наденут белое платье;[614] и того больше, как будем жить вместе Я твоего прежнего письма не читал за недосугом У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцовали, то я с балету вышел – в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру[615]. Я теперь только что поворотился; выездил близ пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть! Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту “За веру и верность” Цалую тебя, Божие благословение с тобою. Отец твой Александр Суворов» [616].
Славный 1787 год был закончен, наступал исполненный трудов 1788-й. Год осады Очакова.
Небольшой южный городок, в котором проживают 30–40 тысяч человек, затерянный на краю степей и Днепровского лимана, при самом выходе из него в Черное море; шоссейная дорога из Николаева в Одессу обходит его стороной. Он затерялся сегодня между этими двумя важнейшими портами северного Причерноморья, где улицы утопают в пыльной зелени тополей и кипарисов; тишина и спокойствие, казалось бы, прописались здесь навсегда. Между тем 240 лет назад взоры всех европейских кабинетов были обращены к турецкой крепости, запиравшей выход из лимана в море. Важнейшие газеты и журналы Лондона, Гамбурга, Парижа, Берлина и Стокгольма сообщали о русской армии Потемкина, идущей степями к Очакову. Было это в мае 1788 г. К этому времени Суворов уже 8 месяцев находился преимущественно в Кинбурне: по приказу своего патрона он «стерег» Очаков. Наблюдение за базой противника и работы по укреплению Кинбурна, косы и берега лимана очень занимали его, но всего времени все-таки не поглощали. Именно потому всегда деятельный ум полководца сам стал искать себе новую задачу, разрешение которой стало доставлять ему творческое удовольствие. Я не оговорился, любезный мой читатель, по глубокому убеждению моему, военное искусство есть особый род творчества, поэтому разработка плана операции сродни написанию симфонии или же многофигурной композиции наподобие «Заседания Государственного совета» И. Е. Репина. Именно такого рода труд занял мысли Суворова в марте 1788 г.
