И может быть, летописатель,Таясь в глуши монастырей,Теперь на подвиги князейНебеспристрастный наблюдатель,Наводит лесть, слагает брань,Друзей народа обесславит,Злодеев доблестью оправит,И ложную накличет даньНа их главы от поздних братийРукоплесканий и проклятий[712]
У Бестужева-Марлинского фактически проводится мысль и о политической, и о классовой («друзей народа обесславит») тенденциозности летописца. Костомаров и другие представители буржуазной историографии развивали по преимуществу идею политической тенденциозности летописцев, но выступивший в 1858 г. Н.А. Добролюбов сделал акцент именно на классовой ограниченности летописцев[713].
Наряду с отрицанием беспристрастности летописцев, в 60-х годах наметилось и отрицание органичности происхождения летописей на русской почве. В историографии русского летописания 60-х годов внимание к роли иностранных влияний проявилось двояко: в более или менее чистом виде (у М. А. Оболенского, связывавшего начало летописания с византийским влиянием и принятием христианства Ольгой) и в причудливом сочетании с клерикальной концепцией (у А. Рассудова, который видел в летописании один из «подвигов, угодных Богу», а потому не мог отнести его возникновение к периоду до принятия христианства, т. е. до начала византийского влияния).
Следовательно, время кануна и начала крестьянской реформы было крупной вехой в источниковедении летописей. С 60-х годов резко расширился круг исследуемых летописных источников и коренным образом изменился взгляд на происхождение летописей.
Однако историков, изучавших летописи в 50-х и 60-х годах, объединяла некоторая общность методов изучения летописных сводов. Конкретные приемы, которыми пользовались в своих исследованиях Срезневский и Сухомлинов, были механистическими. Изучение Повести временных лет велось путем простого выделения из нее «вставок учености», заимствованных из других источников. Если это игнорирование факта политического редактирования Повести находилось у Срезневского и Сухомлинова в полной гармонии с их идеалистической концепцией возникновения летописей, то применение механистических методов в трудах Костомарова и Бестужева-Рюмина означало внутренний разрыв между теорией возникновения летописей (по политическим причинам) и методом их изучения (без учета дальнейших переделок, изменений и дополнений летописного текста).
Механические приемы исследования летописей в 60-х годах XIX в., несомненно, связаны с отличительной чертой всего источниковедения этого времени – юридизмом.
Буржуазная наука середины XIX в. еще не могла выработать диалектических методов изучения источников. Источниковедение ограничивалось, как правило, выяснением отличительных признаков различных видов источников, классификацией их и установлением так называемых «сводных текстов» отдельных групп письменных источников. Понятно, что при таком подходе проблема исследования конкретных причин и обстоятельств создания летописей и истории их текста широко не ставилась и оставалась на втором плане.
Наиболее ярко приемы юридической школы выразились в актовом источниковедении, однако нашли они некоторое отражение и в историографии летописей (публикация Л. И. Лейбовича).
Возникновение противоречия между теорией и методом послужило толчком для дальнейшего развития историографии летописей. Появление трудов А. А. Шахматова в начале XX в. было обязано в значительной мере тому, что источниковедение летописей всем своим предшествующим развитием оказалось поставленным перед задачей научного разрешения этого противоречия. Требовалась коренная перестройка методов исследования летописных памятников.
