Наш Париж
В ночь парижской трагедии я, как и многие другие, прилип к телевизору. Я хорошо знал карту Парижа и пытался понять, где разворачиваются события, прикидывал, не живет ли поблизости кто-нибудь из друзей, насколько это далеко от моего издательства и от ресторана, где я обычно обедаю. Я успокаивал себя, думая, что это далеко, на правом берегу, в то время как мой собственный парижский мир расположен на левом.
Ужас и смятение не ослабевали, я чувствовал себя как человек, который случайно не сел на самолет, а самолет этот только что упал. Еще той ночью никто не задумался, что подобное может произойти и в наших городах. Это была трагедия, не надо было нас спрашивать, по ком звонит колокол, но все-таки чужая трагедия.
Тем не менее мне стало дурно, когда я осознал, что название «Батаклан»[403] мне знакомо. Наконец я вспомнил: именно там лет десять тому назад представляли один из моих романов, устроив по случаю чудесный концерт Джанни Коши и Ренато Селлани[404]. Значит, это одно из мест, где я бывал и где мог вновь оказаться. Потом (точнее, не потом, а почти сразу) я узнал адрес «бульвар Ришар-Ленуар» – там жил комиссар Мегрэ!
Вы скажете, что перед лицом пугающе «реальных» событий у нас нет права выпускать на сцену воображаемого персонажа. А вот и нет, и это объясняет, почему парижская трагедия поразила всех в самое сердце, хотя страшные трагедии происходят и в других городах мира. Дело в том, что Париж стал родиной для многих из нас, поскольку в нашей памяти слились реальный и воображаемый города, словно оба они принадлежат нам, словно мы жили в обоих.
Существует Париж столь же реальный, как реально кафе де Флор[405], – к примеру, Париж Генриха IV или Равальяка, город, где обезглавили Людовика XVI, где Орсини покушался на жизнь Наполеона III, куда в 1944 году вошли войска генерала Леклерка. Но, признайтесь честно, даже говоря о подобных фактах, мы лучше помним событие (в котором мы не принимали участия) или его изображение в романе или в кино?
Мы увидели освобожденный Париж на экране, когда смотрели «Горит ли Париж?»[406], с Парижем постарше мы познакомились, когда смотрели Les enfants du Paradis[407]. Когда мы (на самом деле) выходим ночью на площадь Вогезов, нас охватывает трепет, который мы много раз испытывали, глядя на экран. Точно так же мы заново погружаемся в мир Эдит Пиаф, хотя никогда не были с ней знакомы, а благодаря Иву Монтану прекрасно знаем рю Лепик[408].
Мы на самом деле гуляем вдоль Сены, останавливаясь перед лавками букинистов, и одновременно заново проживаем бесчисленные романтические прогулки, о которых читали. Глядя издалека на собор Парижской Богоматери, мы невольно вспоминаем Квазимодо и Эсмеральду[409]. В нашей памяти жив Париж, где мушкетеры дерутся на дуэли с гвардейцами у монастыря босых кармелитов, Париж бальзаковских куртизанок, Париж Люсьена де Рюбампре и де Растиньяка, Милого друга, Фредерика Моро и мадам Арну, Гавроша на баррикадах, Свана и Одетты де Креси[410].
Наш «настоящий» Париж – Париж (существующий теперь лишь в воображении) Монмартра эпохи Пикассо и Модильяни или Мориса Шевалье. Прибавим к ним мюзикл Гершвина «Американец в Париже» и его слащавый, но запоминающийся ремейк с Джином Келли и Лесли Карон. Наш Париж – это город Фантомаса, который уходит от погони по канализации, или комиссара Мегрэ, вместе с которым мы шагали сквозь туман, заходили в бистро и проводили ночи на набережной Орфевр.
Нужно признать, что многому из того, что мы знаем о жизни и обществе, о любви и смерти, научил нас воображаемый Париж – ненастоящий и в то же время в высшей степени реальный. Поэтому удар нанесли по нашему дому – дому, в котором мы прожили дольше, чем по официальным адресам. Впрочем, воспоминания вселяют надежду, ведь до сих пор La Seine roule roule…[411]
