Там, за колючкой, свобода:Пьяная круговерть,Меченая колода,Твой поцелуй и – смерть…И Маша, студентка филфака МГУ, поняла, что ей выпало счастье встретить в жизни не просто сильного, смелого, красивого парня, спасшего её честь, но и талантливого самородка с трудной судьбой, возможно, будущего Есенина или Евтушенко. Ну что, что ещё нужно образованной чувствительной девочке, чтобы наконец расстаться с невинностью, которую проще отдать в хорошие руки, чем постоянно оберегать? А Грач не видел женщин долгих три года! (На зоне похотливые паханы за талант пощадили идентичность поэта.) Под сумасшедший стрёкот цикад Тимофей на время потерял голову, а Маша навсегда – целомудрие…
Утром, раскаиваясь и чувствуя ответственность за содеянное, Грач рассказал всю правду о себе и снова попросил её уйти домой. Он твердил, что сожалеет о нападении на инкассатора и готов явиться с повинной, вернуть деньги, но не верит в справедливость суда, так как однажды ему уже впаяли срок за самооборону. Влюблённая студентка обняла талантливого рецидивиста и ответила, что никому его теперь не отдаст. Несколько дней и ночей прошли в нежном изнурении, сладких мечтаниях, страстных стихах и красотах обнажённого купания. Когда закончились продукты, Маша вызвалась сходить в сельпо. У счастливой юной женщины созрел план спасения. С почты она позвонила безутешному отцу, не смыкавшему глаз с того момента, когда на берегу дальнего ерика обнаружили бессознательного Виталия без мотоцикла и без спутницы. Поиски результатов не дали, предположили самое худшее, связав случившееся с похищением совхозной зарплаты… И вдруг пропащая звонит сама, мелет восторженный бред про какого-то тюремного поэта, которого она без памяти любит, который напал на инкассатора и спас её от грязных домогательств Нарусева-младшего, а теперь раскаивается и готов явиться с повинной…
– Ничего не понимаю! – воскликнул обрадованный отец. – Ты где?
– Скажу, если ты поклянёшься, что спасёшь Тимофея!
– Какого ещё Тимофея?
– Грачёва!
– Вот оно что… – капитан, играя желваками, нашёл на стенде «Их разыскивает милиция» настороженное лицо подозреваемого молодчика. – А если я…
– Тогда мы уедем.
– Куда?
– Страна большая…
– Как я его спасу? В лучшем случае ты увидишь его через десять лет, дура!
– Я буду ждать! – твёрдо ответила студентка, с детства восхищённая декабристками.
– Надо подумать…
– Думай! Я перезвоню через час.
Зобов помчался за указаниями к Нарусову, не отходившему от покалеченного сына. Вызванный из реанимации районный руководитель выслушал доклад начальника милиции, долго молчал, протирая очки, а потом сказал, что не будет слишком строг, если при задержании жестокого рецидивиста случайно пристрелят, ведь Виталий не просто зверски избит, ему нанесено увечье, несовместимое с мужским предназначением. Сдержав мстительную усмешку, Зобов кивнул со скорбным пониманием. Он вырастил дочь без жены, которой перед роковым вмешательством хирурга обещал, что Маша будет обязательно счастлива. А что за счастье – погубить молодость, дожидаясь из зоны разнузданного негодяя, воспользовавшегося доверчивостью девочки? И ведь она, дурёха, будет терпеть, считать дни, ни на кого больше не посмотрит! Вся в мать!
И капитан ради дочери пошёл на должностное преступление. Когда она вновь позвонила, он поклялся: если Грач сдастся и вернёт деньги, ему оформят явку с повинной, а также, учитывая предыдущую судебную ошибку, скостят срок. Окрылённая девушка рассказала отцу про шалаш и про тропку, ведущую от сельпо, про лодку. Группа захвата выехала немедленно, прокралась кукрывищу и увидела безмятежного рецидивиста, который в ожидании любимой строгал жёрдочку и бормотал новые стихи:
Нежность моя нетленная,Я от любви изнемог!Губы твои – Вселенная,Лоно твоё – …
Бах! Бах! Бах! – Зобов разрядил обойму прямо в сердце поэта.
Маша, услышав выстрелы, рванулась к шалашу, но её не пустили. Потом появился опустошённый отец и объяснил, что бандит бросился на него с ножом, и другого выхода не оставалось. Дочь ничего не сказала, даже не заплакала, только попросила разрешения взглянуть на убитого. Тимофей лежал навзничь, и на его лице замерло выражение счастливого недоумения, какое иной раз бывает у поэтов, когда они находят свежую рифму или неведомое сравнение. Постояв над трупом, она усмехнулась и пошла прочь не оглядываясь.
