Определение ситуации как реальной, несомненно, влечет за собой определенные последствия, но, как правило, они лишь косвенно влияют на последующий ход событий; иногда легкое замешательство нарушит привычный сценарий и едва ли будет замечено теми, кто неправильно распознал ситуацию. Весь мир – не театр, во всяком случае, театр – еще не весь мир [Гофман 2003: 61].
Позднее в интервью Дж. Верховену Гофман добавит:
Социологи по-разному, но всегда верили в социальное конструирование реальности. Вопрос в том, на каком уровне она конструируема? На индивидуальном? На уровне малых групп? …Я верю, конечно, что социальная среда в значительной степени социально конструируема, также я убежден, что существуют некоторые биологические основания, которые должны быть приняты во внимание. Но в чем мои взгляды отличны от взглядов социальных конструктивистов, так это в том, что я не считаю индивида способным многое сконструировать в одиночку. Индивид, скорее, приходит в мир, который уже в том или ином смысле установлен… [Verhoven 2000: 218].
Участники взаимодействия не создают определений ситуации. Они лишь распознают их и поддерживают совместными усилиями [Батыгин 2002: 61]. Соответственно, необходим иной концепт; понятия «ситуации» и «определения ситуации», укорененные в Чикагской традиции, не дают представления о жестких рамках взаимодействия и его автономных контекстах. Именно в поисках такой концептуализации Гофман (в середине 60‐х годов) отходит от символического интеракционизма и обращается к кибернетической теории коммуникации Г. Бейтсона. Сохранив, впрочем, понятие интеракции в качестве одного из концептов первой орбиты.
Итак, город для фрейм-аналитика – это совокупность повседневных взаимодействий в более или менее жестких пространственно-временных рамках. На первой орбите концептуализации остаются индивиды, взаимодействия и контексты. Индивиды разделяют общие системы различений – когнитивные схемы, – позволяющие им одинаковым образом отвечать на вопрос «Что здесь происходит?» применительно к взаимодействию («происходит») и месту («здесь»). Места – суть пространственные проекции взаимодействий; их границы заданы устойчивой и воспроизводимой формой интеракции (а потому в них могут быть различены «авансцены», «мизансцены», «кулисы»). Взаимодействия предполагают обмен сообщениями в контекстах, которые сами являются сообщениями о сообщениях. Таким образом, сообщения могут быть имплицитными и эксплицитными, коммуникативными и метакоммуникативными, вписанными в материальную оснастку взаимодействий (реквизит / декорации) или производимыми ad hoc. Контексты – жесткими или гибкими, привязанными к конкретному типу мест (похороны) или не имеющими однозначной пространственной локализации (игра в карты). Само взаимодействие может быть сфокусированным и несфокусированным, предполагающим большую или меньшую вовлеченность индивидов. Индивиды будут различаться, прежде всего, по тем ролям, которые они играют во взаимодействии, и тем категориям, к которым их будут относить другие взаимодействующие.
Этого наброска уже достаточно, чтобы перейти к прикладной концептуализации для эмпирического исследования (вроде того, что мы описали выше на примере торгового центра «Охотный ряд»). Отправной точкой такого исследования может послужить конкретное место, размеченное и коммуникативно маркированное (аэропорт [Корбут 2015], зал суда [Maynard 2000], университетская библиотека [Crabtree 2000], избирательный участок [Вахштайн 2011b]), устойчивый и воспроизводимый паттерн взаимодействия (лекция [Гофман 2007], клиническое обследование [Tannen, Wallat 1987], митинг [Агапов 2013], поездка в трамвае [Смолькин 2014]), а также реквизит [Кловайт 2015] и декорации [Степанцов 2017] или шире – некоторое метакоммуникативное сообщение (к примеру, в упомянутом выше гронингенском эксперименте тестировалось влияние трех таких сигналов: рекламы магазина, граффити и взрыва петард).
Эмпирическое исследование, выполненное в фрейм-аналитической оптике, может прояснить отношение между отдельными дискриминативными концептами применительно к каждому конкретному фрагменту взаимодействия.
Спортивный костюм как реквизитПоезд дальнего следования – очень специфический фрейм коммуникации. Правила поведения здесь близки к правилам поведения в коммунальной квартире, но существенно от них отличаются. Объединяет их то, что в обоих случаях мы имеем дело с «полупубличным» пространством – пространством, которое не является ни публичным (улица), ни приватным (квартира) в полном смысле слова. Ключевое же отличие состоит в «практиках инхабитации», тех множественных незаметных действиях, которые совершают обитатели для временного присвоения и обживания занятой территории. (Например, протирание влажными салфетками некоторых поверхностей в купе, затыкание щелей в раме невостребованной частью постельного комплекта, расстилание салфетки на столе, раскладка постельного белья на полке как знак того, что она с этого момента перестает быть общественным пространством и т. д.). Поведение в купе поезда дальнего следования ритуализировано и регламентировано: есть распространенные способы вступления в коммуникацию (предложение присоединиться к трапезе) и допустимые возможности ее избегания (которых у обитателей верхних полок всегда больше). В отличие от купе, пространство плацкартного вагона требует куда больших «инвестиций» для поддержания фрейма полуприватного взаимодействия.
