Более того, Бакье утверждал, что Сагтынский, зная о давней (с детства) дружбе его с Мериме, надеялся с помощью последнего получить дополнительные компрометирующие сведения против агента, и вызов Мериме к Бенкендорфу объяснялся именно этим.
Итак, Бакье все обвинения отверг и, отослав письмо с доводами в пользу своей невиновности, продолжал в Париже ожидать обещанных денег. Деньги не приходили. Весной 1840 года Бакье увиделся в Дармштадте со своим первым покровителем А. Ф. Орловым, пожаловался ему, получил моральную поддержку и отправился в свое четвертое и последнее путешествие в Россию. Он выехал из Франкфурта 9 мая к вечеру, а 18-го уже был в Петербурге. Бакье пытался требовать от Сагтынского, чтобы тот устроил ему свидание с Бенкендорфом, но в ответ услышал,
что начальнику меня видеть нет нужды и что явиться мне следует к генералу Д [убельту], которому даны инструкции касательно моей судьбы. ‹…› Я, как мне и было приказано, отправился к генералу Д [убельту]. Там – возможно ли в это поверить? – предъявили мне приказ покинуть территорию империи, с тем чтобы более никогда в ее пределы не возвращаться! Мне предложили 3000 рублей и выбор места для изгнания.
Между прочим, упомянутая сумма косвенно подтверждает легенду, согласно которой Дубельт всегда выдавал агентам суммы, кратные трем, – в память о 30 сребрениках, которые получил предатель Иуда. Бакье вознегодовал: «милостыни я ни от кого не принимаю и требую не милосердия, а возвращения того, что мне должны». В Петербурге он пробыл до конца июля 1840 года, так ничего и не добившись, но и на 3000 отступного не согласившись. Бакье ничего не оставалось, кроме как вернуться восвояси и через какое-то время (как уже было сказано, в марте 1841 года) обратиться за помощью к тем сановникам, которые оказали ему покровительство в начале его русской карьеры.
В конце посланий к Орлову и Канкрину Бакье просит не материального, а морального удовлетворения (хотя и намекает, что за эти три года совершенно разорился), а также чтобы ему предоставили средства для отъезда в Неаполь или другой итальянский город: «там я кончил бы в тиши и безвестности скромную жизнь, которую был бы счастлив посвятить всю без остатка служению Его Императорскому Величеству». Была у Бакье и другая просьба: чтобы его освободили от присяги на верность подданства российскому престолу, но наделили для видимости какой-то должностью. Это могло бы объяснить его родственникам «тайну отъезда, который в противном случае останется совершенно необъяснимым».
Заканчивается письмо горестно: «благоволите принять в расчет, что средства мои подходят к концу. Моя последняя надежда – на Ваше великодушие, на Ваш справедливый суд, ибо положение мое разорительное, невыносимое».
О дальнейшей судьбе Бакье нам ничего не известно. Архивное дело, в котором подшиты его донесения, заканчивается сухой пометой:
Письма из-за границы о делах политических. Все эти письма относятся к делу иностранца Баке [так!], который под именем Сен-Леже доставлял нашему правительству сведения о действиях и предположениях польских выходцев и о других политических предметах, но с которым в последствии времени все сношения прекращены.
А раз сношения прекращены, мы лишаемся единственного источника сведений о судьбе Бакье, ибо помимо своей (неудачливой) шпионской деятельности он, сколько можно судить, не прославился ровно ничем и после своего провала возвратился к той безвестности, в которой пребывал и до знакомства с бароном Мейендорфом.
У неудачи Бакье причин было много: и его собственная «хлестаковщина», склонность к блефу и шантажу, и «прокол» с письмами до востребования (вне зависимости от того, справедливо было подозрение его в сговоре с поляками или нет), и неприязнь Я. Н. Толстого, который, по всей видимости, в самом деле не радовался появлению в Париже другого агента III Отделения и рад был «подсидеть» конкурента, и, наконец, не вполне верная оценка той власти, которой он взялся служить. Дело в том, что при всех своих громко декларируемых монархических симпатиях Бакье, так же как и герой девятой главы Дево-Сен-Феликс, был все-таки человеком новой, конституционной эпохи; он считал себя вправе требовать объяснений от своих работодателей. «Если я виновен, то заслуживаю сурового наказания, но если я невинен, то, полагаю, достоин другого воздаяния», – бросил он, по его словам, Сагтынскому. Однако патриархальное российское правительство, в любви и уважении к которому клялся Бакье в начале своей русской карьеры, не снисходило до объяснений. Был годен – стал негоден. А объяснений тут никто давать не обязан. Если верить Бакье, его даже не предупредили о том, что отношения с ним прекращены; лишь когда он в мае 1840 года приехал в Петербург и явился к Сагтынскому, тот принялся объяснять, что соответствующее письмо было написано в начале года, но затерялось среди бумаг и послано в Париж только совсем недавно…
