На свете взошло дерево истины.И та истина – имам Гази-Магома.Кто не поверит ему,Да будет проклят от Бога.
И за каждым куплетом следовал припев: ля-илля-хи-иль-Аллах.
В Парауле, в резиденции тарковского владетеля, Кази-мулле готовилась торжественная встреча. Там, у дворца шамхала, толпились массы народа, которому хотелось видеть святого проповедника, а в самом дворце ожидал шамхал, окруженный знатнейшими алимами и почетнейшими беками, съехавшимися сюда даже из Каракайтага и Даргинского общества. Очевидцы рассказывают, что вся фигура Кази-муллы, в момент, когда он предстал перед шамхалом, дышала таким вдохновением, была исполнена такого грозного величия, что шамхал растерялся, побледнел и, как пишет один горский историк: «Шальвары его сделались мокры…» Кази-мулла, какое впечатление произвел он на окружающих. «Могущественный шамхал! – сказал он, смиренно склоняя перед ним свою голову. – Ты валий Дагестана; все народы тебе повинуются, а те, которые независимы, послушают твоего слова. Так дозволь же мне просветить твой народ, а ты будь блюстителем шариата!»
Простодушный шамхал не сумел разглядеть политической подкладки нового учения и не только дозволил распространять шариат, но своими руками усердно принялся насаждать его в своих владениях.
Между тем Кази-мулла, у которого руки теперь были развязаны, перенес свою деятельность сперва в Черкей, потом в Салатавию и в Аух и, наконец, к кумыкам. Главный кумыкский пристав, князь Мусса Хасаев, человек искренне преданный России, также не заметил в новом учении опасных элементов и потому не препятствовал распространению его на Кумыкской плоскости. Кайтаг и Табасарань благодаря своему вечно крамольному духу ожидали Кази-муллу с не меньшим нетерпением. И если волнения, нарушившие спокойствие этих провинций в 1829 году, объясняются только взаимной враждой табасаранских владетелей и не имеют прямого отношения к началу мюридизма, то, во всяком случае, они подготовляли для него почву. Мало-помалу начал склоняться на сторону Кази-муллы и хитрый Аслан-хан Казикумыкский. Кази-мулла, на возвратном пути в Гимры, гостил у него в доме несколько дней и хотя не добился позволения явно проповедовать шариат в его владениях, но, тем не менее, завоевал его симпатии настолько, что, когда люди, посланные Кази-муллой на Кубу, были ограблены, Аслан-хан не только разыскал и наказал виновных, но возвратил Кази-мулле деньги по стоимости разграбленного имущества. На этом обстоятельстве обыкновенно строятся все обвинения Аслан-хана в том, что он будто бы умышленно содействовал распространению в горах мюридизма. Эти подозрения едва ли справедливы уже потому, что кавказский мюридизм проповедовал равенство всех мусульман, а следовательно, ниспровержение законных владетелей, – Аслан-хан, конечно, сделался бы первой жертвой этого учения. Трудно допустить со стороны умного Аслан-хана такую недальновидность. Всего правдоподобнее, что Аслан, видя в отвлеченных идеях тариката те семена, которые давно уже гнездились в других государствах Востока, не нарушая общего строя, не придал им значения и был убежден, что фанатизм, возбужденный в народе, скоро потухнет и все по-прежнему останется спокойным.
Заручившись, таким образом, на плоскости сочувствием владетельных особ, Кази-мулла повел свою пропаганду в глубь Дагестана. Гумбетовское общество, давно ожидавшее к себе знаменитого проповедника, первое встретило его с восторгом и безусловно подчинилось всем его требованиям. Отсюда он направился в Андию, и шествие его было рядом неслыханных оваций, о которых до сих пор вспоминают старожилы. Тысячные толпы народа, женщины и даже дети стекались со всех сторон, расстилали по дороге свои одежды, бросались целовать руки и ноги фанатика. Кази-мулла, окруженный своими учениками, шел пешком, уверяя, что все еще находится в сомнении, не грешно ли ему ехать. В пути он часто останавливался, как будто к чему-то прислушиваясь, и на вопрос одного из своих последователей, что он делает, отвечал: «Разве ты не слышишь? Мне чудится звон цепей, в которых проводят передо мной русских». Затем Кази-мулла сел на камень и в пламенной речи впервые стал развивать перед народом картины будущей войны, изгнание русских с Кавказа, похода на Москву, взятие Стамбула… «Не подлежит сомнению, – говорит Окольничий, – что Кази-мулла искренне был убежден в возможности подобных замыслов. Москва и Константинополь казались ему не более как большими деревнями, вроде Унцукуля или Хунзаха, а следовательно, и овладение ими для него не могло быть химерой».
