I
Работа Макиавелли над «Историей Флоренции» началась в конце ноября 1521 года. А буквально через несколько дней после этого, 1 декабря 1521 года, умер папа римский Лев Х.
Ну, что сказать? На развлечения папа Лев ежегодно расходовал вдвое больше той суммы, что приносили папские имения и рудники. Oн растранжирил весь золотой запас, который оставил ему в наследство Юлий II. Pасходы на курию, которая при нем насчитывала штат в 638 чиновников, на продвижение интересов рода Медичи, на многочисленных артистов, скульпторов, художников, писателей, комедиантов и папских шутов поглотили столь колоссальные суммы, что самого папу Льва оказалось не на что похоронить.
Правда, двор его поражал роскошью – никто и никогда не видел ничего подобного. Люди приезжали в Рим издалека, чтобы подивиться блеску папского двора – и одним из них был молодой, ревностный к истинной вере монах Мартин Лютер. Какой, впрочем, он был монах, когда его еще в конце 1520 года отлучили от католической церкви? Это мало на что повлияло – Германия была охвачена смятением, и отчаянные споры по поводу истинности веры и по поводу реформы церкви бушевали по-прежнему.
В мае 1521 был собран сейм – на германский лад его называли рейхстаг. B городе Вормсе собрались представители высшего дворянства империи, ee высшего духовенства и патрициата имперских городов, входящих в ee состав, и председательствовал там сам император, Карл V.
Bообще все, что было связано с Вормсом и с собранным там рейхстагом, было далеко не просто. Лютера не судили церковным судом – он ехать в Рим отказался, а принудить его оказалось невозможным, он уже стал героем в Германии, и на его защиту выступили бы тысячи вооруженных людей. Когда он говорил, что из-за поборов церкви из селений Германии уходит живая кровь и что церковые владения уносят в Рим весь доход, который они создают – его слушали с огромным вниманием. Кардиналы римской Курии говорили, что невежественные миряне не в состоянии понять не то что доводы Лютера, а даже и сам предмет спора – и были правы, конечно. Но даже непонятность его речей служила ему на пользу – всякий мог вложить в них то содержание, которое казалось верным тому, кто их услышал. Лютера изображали Геркулесом, германским богатырем, дерзнувшим сразиться с Гидрой – и уже вскоре художники начали его именно так и изображать. Так что судить его церковным судом оказалось невозможным. Да еще к тому же он поставил под сомнение саму идею отдельного суда для духовных лиц. Согласно обычаю, церковь была независима от светского суда и клириков судила сама. «Почему? – спрашивал Лютер. – Разве не все подданные государя, равно лица и светские и духовные, должны повиноваться ему?»
Это, надо сказать, находило отклик повсюду – и не только у светских государей, но и у городских советов имперских городов. Примеры Флоренции и Венеции оказались заразительны, их имитировали везде, где только могли, и в Нидерландах, и в Германии, и во Франции, и в Англии. Успех, конечно, сильно отличался от одного места к другому – но вот общая неприязнь к монастырям, занимавшимся коммерцией и неподсудным городским властям, была поистине всеобщей.
В общем, судить еретика, отлученного от церкви, пришлось светским судом, и даже не судом, а общим собранием всех имперских сословий империи, рейхстагом. Да и на заседание рейхстага в Вормсе Лютера пришлось не тащить в цепях, а вежливо приглашать.
Итак, Лютер был приглашен и действительно приехал в Вормс и выступил перед собравшимися с изложением своей позиции и, согласно легенде, закончил свою речь словами:
«Если я не буду убежден свидетельствами Священного Писания и ясными доводами разума – ибо я не признаю авторитета ни пап, ни соборов, поскольку они противоречат друг другу, – совесть моя Словом Божьим связана.
