– Я вас обожаю первой любовью, а люблю – последней.
Танго забытых обид
Душное было лето. Август душный. Сентябрь. Небо выцвело, как детская рубашечка. С солеными подмышками на горизонте.
Палого листа нет – ждет, мертвый, своего часа. Переулки соблазняют тупиками, незнакомые и мучительные, как Лажечников.
Скопилось много билетов на метро.
Купил домой большой арбуз на вырез – захотелось оставить по себе светлую память. Все получилось.
Реальность – смешное понятие, если речь не о криминогенных дворах и физических увечьях.
На меня давно махнули рукой – такое лето.
Зашел в магазин, где продавали мебель из ореха. Или под орех. Нет, все-таки, кажется, из ореха. Крышки столов, напоминающие волокнистые горы с вертолета. Сползающие по гнутым ножкам винограды. Стопы у ног, разумеется, львиные. Ослепительное зеркальце в уголке на случай прыщика.
Среди всей той роскоши ходит молодая, моего то есть возраста, армянка. Официантский лиловый передник на строгом платье.
Глаза, не слишком фантазируя, сравнил с оливами. Оливы. Очень крупные. Плачут. Натурально плачут.
Смотрит на меня и плачет.
– Вы меня не узнаете? – закладывает ладошку в карман передника.
Я, не узнавая, сметливо ответил:
– Мы когда-то были на «ты».
– Если вы меня подождете минут пять, будет обеденный перерыв и мы с тобой пойдем в пирожковую.
Чувствую, есть нам что вспомнить. Но знаю также твердо: лучше не вспоминать. Однако покорно и любезно, наподобие недожаренной яичницы, жду.
Злость берет: до друга близкого два квартала несколько месяцев уже иду, а на случайные встречи с летательным исходом всегда выкраивается время. Забытым баскетбольным движением кидаю окурок в урну и попадаю, отчего еще больше начинаю грустить.
Идем в дорогую пирожковую с белыми стульями и столами, с вежливо прессингующими официантками, предлагающими нам взбитые сливки, жидкий шоколад, орехи и рулет «Хоровод». Потолок зеркальный.
Беру все, что не по карману, смотрим в потолок, смеемся: вон нас сколько!
– А ведь ты хулиган был, – продолжает она смеяться, глядя в потолок. Не могу сказать – красивая, но оливовая гармония во всем: сухость щиколоток, запястий, горла, скул и продолговатая плавность всего остального.
– Это мы уже перешли к воспоминаниям, – спрашиваю, – Надя?
– Конечно. Ты Панихиду помнишь?
– О-о!.. Она орала на манер Богдановой-Чесноковой, предупреждая, что подходит к мальчиковому туалету, из которого, конечно, валил дым.
– А ты перед тем, как она открывала дверь, бил пряжкой ремня по лампочке. Дверь открывалась, лампочка вспыхивала, как магний, и тут же взрывалась. Старуха слепла, заикалась и еще убежденнее ненавидела жизнь и детей.
– Ты-то откуда знаешь?
– Об этом вся школа говорила.
Я уже все вспомнил про Надю. Как я вообще мог забыть эти глаза?
