Отныне до скончания веков; С ним сохранится память и о нас — О нас, о горсточке счастливцев, братьев[130].
В новое-старое актерское братство вошли верные друг другу, испытанные и закаленные кочевой жизнью Огастин Филипс, Томас Поуп, Джордж Брайан, Джон Хеминг, Джон Синклер, Уильям Слай, Ричард Каули, Джон Дьюик и непревзойденный со времен Тарлтона исполнитель джиги и специально написанной для него Уиллом роли Фальстафа искрометный, музыкальный, крепкотелый и подвижный Уильям Кемп. Уильям стал пайщиком — совладельцем компании наравне с девятью ведущими актерами под патронажем лорда-камергера.
Следующий 1595 год продолжил череду гастролей. Летом они давали представления в Кембридже и Ипсвиче, работая без отдыха. Необходимо было хорошо заработать и запастись провизией — в Лондоне начались «голодные бунты». Столица все еще переживала истощение после долгих чумных месяцев.
Еще через год на семью Шакспиров обрушилось несчастье. Уильям тогда вернулся из Маркет-Холла в Фаршеме и оживленно обо всем рассказывал Виоле, когда принесли то злополучное письмо. Виола, не распечатав, передала его брату.
— Это от Энн, — сказал он и скроил постную гримасу.
Написанное под диктовку незнакомой рукой — Энн так и не освоила навыки письма — оно, как всегда, должно было содержать отчет жены о хозяйстве, прибыли и убытках и одну строчку о здоровье детей. Он все еще надеялся, что она хотя бы в память об их первых горячих годах возьмет да и научится писать сама и напишет ему что-нибудь ласковое. Вздохнув, он распечатал письмо. Прочитал и стал белым, как мел. Там было не о здоровье детей. Это была мольба, был зов. Со времени написания письма исполнился месяц. Виола смотрела в его искаженное лицо и боялась спросить.
— Ну почему, почему не отправить это срочным нарочным, почему не заплатить вдесятеро!.. Почему…
— Скажи, что? кто?
— Он болеет. Никто не знает, чем. Судя по письму, уже месяц.
Он яростно отбросил письмо, схватил куртку, дорожную сумку и кинжал и вылетел из комнаты. Виола бросилась за ним вниз, он уже завернул к стойлам. Добежав, она увидела, что он отвязывает лошадь.
— Уилл, кто?
— Гэмнет. Месяц назад он был жив. Месяц!
Это был поздний вечер девятого августа.
Одиннадцатого августа Уильям добрался до Стратфорда. В доме на Хенли-стрит было пусто. Он нашел родных у церкви Святой Троицы. В нескольких шагах от нее в могилу опускали гроб с его единственным сыном — Гэмнетом, так редко видевшим его за свою недолгую жизнь и почти ничего не знавшем о нем.