Мойше ничего не ответил, взял только протянутый фонарь. Фонарь светил ему всю дорогу, и, даже когда Мойше добрался до центра города, где было достаточно светло, он его не погасил — фонарь светил ему до самого дома…
XII
Алтер
У Алтера вдруг пробудился интерес к женщинам. Первой женщиной, на которую он обратил внимание, была горничная Гнеся — девушка с упругой высокой грудью под теплой байковой кофточкой. Глядя на нее, он застывал на месте и не мог слова выговорить. Сердце у него учащенно билось, когда он видел ее днем и особенно — ночью, когда ему случалось проходить через кухню мимо ее койки; его обдавало такой сладостной, доходящей до мозга костей, теплотой, что у него голова начинала кружиться и подкашивались ноги. Вот-вот, казалось, он, сломленный, падет на колени перед койкой или свалится на койку к самой Гнесе.
Кухарка обратила на это внимание Гнеси и сказала:
— Девка, что это так на тебя глядит Алтер? Что он в тебе такого увидел?
Каждый раз, проходя мимо спящей служанки, Алтер, возвращаясь к себе, задыхался. Во сне к нему являлась женщина, которую он помнил с первых страстных ночей своей ранней юности — та, с венком из темных волос, которая часто приходит в одеждах, но через мгновение их сбрасывает, — та, которая обычно приходит к молодым людям, не изведавшим еще вкуса греха, и отдается им.
Единственное, что он мог сделать для облегчения своего состояния, в том потоке, который его закружил, как в кипящем котле, было — обратиться к брату Мойше. Так он и сделал. В тот поздний вечер, когда Мойше вернулся после совещания у реб Дуди, Алтер в смятении обратился к брату с просьбой, чтобы Мойше женил его.
Конечно, это было дико, несуразно. Но у него горело все тело, и, казалось, одежда его теснила. Однажды ночью, на кухне, где спали две прислуги, он слишком долго задержался у их кроватей. Старая кухарка проснулась, заметила его присутствие и почуяла, что Алтер замешкался на кухне не случайно, а с явным намерением… Утром она допытывалась у Гнеси, не слышала ли она, не почувствовала ли чего-нибудь ночью, но девушка ничего не ответила. Однако в следующую ночь Гнеся почувствовала во сне прикосновение чьих-то рук. Не таясь, она рассказала об этом кухарке, а та ответила, что все ясно — ее подозрения подтверждаются.
— Ну, конечно, девка, что ж, я вчера разве выдумала? Я же сама видела, как он над тобой ночью колдовал… Стало быть, ему нужно то же, что и всем…
Такова была первая трудность, возникшая для Алтера по его выздоровлении. Другая была в том, что знания, которые он когда-то приобрел, были ему возвращены волшебным образом. Взяв в первый раз молитвенник в руки, он боялся его открыть — не разучился ли читать? Но набрался смелости, открыл его и убедился, что читать умеет. Тогда его взяло сомнение, а понимает ли он значение слов? И выяснилось: понимает… Алтер почувствовал себя так, будто его озолотили — и золото сыплется через край. На первых порах он был так увлечен вернувшимися знаниями, что ни дневного, ни вечернего света не замечал и все не мог оторваться от своих книг. Он был как герой волшебной сказки, который после долгих скитаний попадает в прекрасный дворец, расхаживает в великом изумлении по палатам и все не может налюбоваться красотами. Он вдруг превратился из нищего в безмерно богатого человека. Он был счастлив сначала от одного того, что умеет читать, потом от того, что понимает прочитанное, затем он стал черпать удовольствие от того, что погружается в глубины трудных фолиантов и поднимается к недосягаемым высотам.
В книгах он часто наталкивался на страницы и строки, которые возбуждали его, напоминая днем о ночах, когда он крадучись ходил около женской кровати на кухне. Когда в книгах попадались страницы, где говорилось о любви, перед его глазами начинали вертеться огненные круги, а фантазия рисовала ему картины такой красоты и великолепия, такого захватывающего наслаждения, каких в действительности никто не видел и не испытывал — лишь только разнузданное воображение Алтера могло извлечь их из тайных глубин сознания.
Алтер был далек от домашних дел. Как и раньше, он жил на всем готовом, его обеспечивали пищей и одеждой. Он не имел, да и иметь не мог никакого понятия о неблагоприятных изменениях в делах брата. И все же по одному лишь выражению лиц домочадцев он догадывался, что в доме не все гладко, не все хорошо. Вначале он пытался объяснить это тем, что его племянница, дочь Мойше Нехамка, чем-то больна и это причина всеобщей обеспокоенности. Но, вдумываясь, Алтер с каждым разом все больше и больше убеждался, что над семьей нависло нечто очень неприятное. Его брат Мойше, Гителе, их дочь Юдис, Янкеле Гродштейн и Нохум Ленчер — все они с каждым днем становились все угрюмей. Алтер понял: именно в этом причина того, что Мойше почти забыл о нем, а когда встречался с ним, то безучастно проходил мимо.
Алтер был озадачен и не знал, к кому обратиться. Он понимал, что расспросы здесь не помогут. Ясного ответа он не получит, от него отделаются первыми попавшимися на ум объяснениями, как обычно отвечают детям и посторонним, которых не считают нужным посвящать в свои дела. Ему оставалось только ждать, пока подвернется случай, который откроет ход к решению загадки. И случай не преминул явиться.
В этот день к нему поднялся Меерка — самый старший из детей в доме. Перед этим у Меерки были занятия с учителем Борухом-Яковом, известным в городе преподавателем Талмуда. Только считаные богатые люди могли себе позволить удовольствие пригласить Боруха-Якова для обучения своих детей.
Борух-Яков был очень солиден, он прилично одевался. На нем всегда был безукоризненно чистый кафтан. Такую ясную речь, как у него, редко можно было встретить у другого меламеда. Борух-Яков не позволял себе не то что тронуть ученика, но даже громко накричать, поругать его. У Мойше Машбера он занимался только с Мееркой, который был старше и способнее остальных внуков. Летом занятия проходили в саду, в деревянной беседке, спрятанной среди деревьев, а зимой в особой комнате.
В день, о котором идет речь, Меерка плохо воспринимал объяснения. Видно было, что мальчик не вникает в сказанное, что голова его занята чем-то другим. Борух-Яков не поленился объяснить еще и еще раз — без всякого раздражения, не повышая голоса и не выказывая недовольства выражением лица. Когда же Меерка и после этого остался глухим и безучастным, Борух-Яков спросил:
— Что с тобой сегодня, Меерка?
В ответ Меерка расплакался. Это было очень странно. Меерка не относился к числу ленивых и капризных учеников. Правда, Борух-Яков знал его как ребенка немного рассеянного, мечтательного, но за все время их знакомства еще не случалось, чтобы Меерка вдруг заупрямился и не пожелал заниматься. Борух-Яков был весьма озадачен. Но тут же решил: если мальчик плачет, значит, он нездоров. Надо поэтому урок прервать, не докучать ребенку излишними расспросами и не докапываться до причин, вызвавших слезы. Он попытался побеседовать с ним о посторонних вещах и таким образом развлечь его, успокоить. Но Меерка не успокаивался, слезы катились по его щекам, словно он был чем-то глубоко задет и обижен.
