Говорят, фон Штернберг разрушает меня.
А я говорю, пусть разрушает.
Глава 1
Картина «Обесчещенная» рассказывала об овдовевшей венской уличной проститутке, которую завербовали шпионить во время войны. Она влюбляется в русского агента, ее предают, а потом она гибнет от пуль расстрельной команды. Имея на руках готовый сценарий, Шульберг распорядился, чтобы мы закончили съемки за два месяца. Он хотел превратить в капитал мой успех и заставить публику просить еще и еще.
Шульберг ошибся. Может быть, из-за спешки моя вторая картина шла не так хорошо, как «Марокко». После того как публику забросали первичной рекламной информацией обо мне, новом лице «Парамаунт», люди толпами валили посмотреть мой первый фильм. Теперь они уже не испытывали такого любопытства. Тем не менее несколько чутких критиков расхваливали мою игру, и Шульберг подтвердил свою веру в мое сотрудничество с режиссером, сказав, что сейчас ни одна картина не имеет особого успеха.
Фон Штернберг встал в позу обиженного.
– В этом городе все только и думают что о прибыли, – сказал он, отшвырнув в сторону рецензии на нашу картину. – Этот фильм лучше, чем «Марокко», и вы в нем лучше, но так как они не понимают, то какая разница? Америка не страдала так, как мы, во время войны.
Он был издерган, устал и сыт по горло студийным надзором. Ему был нужен отдых. Вообще-то, нам обоим. Мы работали без перерывов более двух лет, сняв три фильма подряд. Мой новый контракт должен был начаться не раньше весны. «Обесчещенная» снята, приближалось Рождество. Я воспользовалась этим затишьем и наняла работников, которые должны были подготовить для меня новый дом, а сама отправилась на премьеру «Марокко» в Лондон, за которой последовало долгожданное воссоединение с семьей в Берлине.
Когда я сошла с поезда, меня встречали Руди, Тамара и Хайдеде. Я кинулась обнимать их, а фотографы тем временем выкрикивали мое имя. Родные выглядели хорошо. Хайдеде скоро исполнится восемь, и я была изумлена, как она выросла: длинные ноги, спутанные кудряшки и дерзкое выражение лица напоминали меня саму в ее возрасте.
– Ты скучала по мне? – спросила я, когда нанятый студией шофер, увернувшись от шумных репортеров, боковыми улицами повез нас домой. – Я по тебе очень соскучилась.
Я прижимала дочь к себе, пока та не вывернулась из объятий, косо посмотрев на меня, как будто не была вполне уверена, кто я такая.
– Дети забывают, – утешала меня Тамара в тот вечер, после того как Хайдеде уложили в постель и мы сели за стол.
Тамара приготовила знатный сытный ужин, состоявший из жареного свиного филе, картофеля, ржаного хлеба с маслом и кислой капусты. Так хорошо я не ела с самого отъезда.
– Девочка придет в себя, – утешала меня Тамара. – Вы изменились. Она вас не узнала.
– Не так уж сильно я изменилась.
Я хлебнула пива и намеренно рыгнула.
– Очевидно, нет, – усмехнулся Руди.
Он выглядел довольным. Имел постоянную работу – «УФА» и «Парамаунт» наняли его ассоциированным продюсером, который отвечал за прокат картин американской студии в Германии. Я обеспечила Руди эту должность, уговорив Шульберга взять его. Студия согласилась, без сомнения, потому, что занять делом моего мужа означало предотвратить его появление с нашей дочерью на пороге моего дома в Беверли-Хиллз. «Парамаунт» по-прежнему пыталась замолчать факт моего замужества, покрывая мои случайные нью-йоркские откровения потоком сфабрикованных в газетной колонке Луэллы Парсонс слухов о дежурном идоле, замеченном в «Коконат Гроув» под ручку с мисс Дитрих.
– Я все та же Лена, – сказала я. – Дитрих – это иллюзия. Свет и грим.
