Какая тёплая и тёмная заря!Давным-давно закат, чуть тлея, чуть горя,Померк над сонными… —
дальше у Бунина было «весенними полями…».
«Нет, – подумал Петя, – не «весенними», сейчас разгар лета, надо бы… – Он стал думать, как бы подрифмовать про лето, и придумал: – …над летними и сонными полями!» И у него получилось: «…чуть тлея, чуть горя, померк над летними и сонными полями, и мягкая на всё ложится ночь тенями…» Получилось здорово, и он подошёл к Танечке.
– Вы, случаем, не стихи сочиняете? У вас вид такой, романтический, – сказала она вместо «Здрассте!».
И Петя прочитал то, что сейчас, слегка перевирая из Ивана Алексеевича Бунина, перефразировал.
– Очень мило, – сказала Татьяна Ивановна, потом сказала: – Как жарко! – сняла накидку, на лбу у неё остались следы, она стала их тереть пальцами и пригласила Петю расположиться на подстилке.
Они сидели, угощались ежевикой, перегретой июльским солнцем и от этого тёплой, сладкой и ароматной. Когда кончалась ежевика, они поднимались и обрывали ближние кусты, Петя обрывал кусты, а Танечка собирала цветы, они перекликались стихами Бунина, Пушкина, Фета, кого только знали. Петю ужасно подмывало сыграть роль заезжего антрепризного конферансье и перефразировать пошлое из юнкерского: «Чайковский! Р-р-оманс – «Натворил я в окно!» – но этого было нельзя, только юнкера и могли бы это оценить, и раздался бы громоподобный хохот, и Петя представлял это, и от этого ему было ужасно весело, но он сдерживался, потому что и без того было весело.
А Танечка рассказывала про Москву, про какой-то Серебряный Бор, куда они, гимназистки, ездили на извозчике втайне от родителей, там была Москва-река и такой же чистый и белый песок. И Петя тоже вспомнил песок, только в маменькином имении под Тамбовом, где на прудах… Петя вспомнил, что было на прудах, вспомнил Наташу Мамонтову, на одно мгновение Малку и, чтобы сбросить некстати возникшее воспоминание, тряхнул головой.
– Что вы, Петя? – спросила Танечка. – Вы были в Серебряном Бору? Вам там понравилось?
Петя сознался, что вообще в Москве не был, и стал рассказывать про матушкино имение, про пески тамбовские, забавляясь тем, что он сидел напротив Тани, а в глазах у него стояла на мостках мокрая, только что из воды Наташа Мамонтова. Танечка была совсем другая. Петя стал задыхаться от счастья и решил, что сделает предложение, как только первый раз её поцелует.
Вдруг с севера, там, где стояли германцы, послышалось глухое «тум-м-м!».
– Гаубица, шесть дюймов! – сказала Танечка, и лицо у неё стало серьёзное. Она поднялась. Они стряхнули и сложили подстилку. Татьяна Ивановна надела накидку, взяла охапку собранных полевых цветов, и они пошли в крепость. А вечером пришёл Янковский, как он сказал, ненадолго. Но Танечка упросила его спеть, и он спел романс Чайковского «Растворил я окно», и Петя втайне злорадно улыбался, ненавидя Янковского, а тот стал вспоминать московскую жизнь и концерты.
– Был у меня товарищ по консерватории, Оленев, баритон. Мы пели с ним из «Онегина». Я – Ленского, он Онегина… – задумчиво рассказывал Янковский.
– А где он сейчас, что с ним? – спросила Танечка, она встала долить кипятку в остывший чай.
– Не знаю, Танечка, он пошёл служить… куда-то на Балтийский флот, и от него не было писем…
– Но есть надежда, – сказала Татьяна Ивановна. – Вам что, уже пора?
– Да, к сожалению, надо возвращаться.
Петя видел, что Янковскому не хочется уходить, и он стал мысленно его торопить и прогонять.
– Я только хотел спросить, Татьяна Ивановна…
– О чём? – Татьяна Ивановна посмотрела на Янковского.
Янковский рассказал, что один из его ополченцев, легко раненный, отказался ложиться в лазарет и вроде быстро пошёл на поправку, а вчера у него страшно поднялась температура, и фельдшер не знает, что делать.
