Там девочки танцуют голые, Там дамы в соболях. Пижоны платят золотом, А урки носят фрак…
— Да, действительно, — пробормотал я, — взглянуть бы… Но как? Как это сделать?
— У тебя есть о них какие-нибудь сведения? — спросил Копченый деловито.
— До войны мать переписывалась с кем-то, не помню уж с кем, с теткой, кажется. А потом — сам понимаешь. Война началась…
— Может, никого уж и не осталось, — сказала, потрепетав ресницами, Марго.
— Ну, это вряд ли, — сухо усмехнулся Копченый. — Белогвардейцы — народ живучий. Да и гестапо их не трогало, не преследовало. Скорее, наоборот!
— Как бы то ни было, — сказал я, — Франция далеко, и попасть туда трудно… Да что трудно — невозможно!
— То есть как невозможно? — отозвался Копченый. — Ерунда! Все возможно.
Он помолчал в раздумье, постукал пальцами о край стола, затем спросил, сощурясь:
— Ты и в самом деле хотел бы уйти за рубеж?
— Конечно, — сказал я.
— Это серьезно?
— А ты, ты-то со мной как говоришь, серьезно? — задал я встречный вопрос.
— Я, знаешь ли, вообще не шутник, — сказал он медленно и хотел еще что-то добавить.
Но тут в разговор вмешалась Марго.
— Постой, постой, — перебила она Копченого, — не путай ты, ради Бога, мальчишку, не сбивай с панталыку!
И она подалась ко мне — прижалась тяжелой своей шевелящейся грудью:
— Допустим, ты уйдешь туда… Но что ты там делать будешь, а? Углы отворачивать? На этом не разбогатеешь: дорожные кражи там не в чести… А ты ведь только это и умеешь!
— Не только это, — ответил я в замешательстве, — не только…
— А что же еще?
— Ну, не знаю… Там видно будет.
— Видно будет в результате то же самое, что и здесь: небо в крупную клетку. Решеточку.
— А хотя бы и так?! — я поскреб в затылке. — Что меня, тюрьмой испугаешь?
— Но учти, миленький, ихние тюрьмы другие. И вообще все другое. В российском кичмане ты, как блатной, имеешь свои привилегии. Здесь ты аристократ, а там… Там станешь полным дерьмом, уж поверь мне! Кому ты там будешь нужен — иностранец, пришлый бродяга, не знающий ни обычаев, ни языка…
— А ты, я вижу, любишь этого парня! — сказал вдруг Копченый и впервые за все это время засмеялся. — Признайся, ведь любишь?
— С чего ты взял? — смутилась Марго. — У меня, скорей, материнские чувства…
— Вот это как раз самое опасное, — заметил, позевывая, Копченый. Взглянул мельком на часы и нахмурился озабоченно, заторопился уходить.
— Послушай, — сказал я, — а где ты вообще обретаешься?
— Да как тебе сказать, — затруднился он, — я, дружок, все время в разъездах. На днях вот должен побывать в Северной Осетии, в Орджоникидзе. Оттуда придется махнуть в Ростов, а потом — на Украину. Ну а после, может быть, снова сюда заеду! Хотя… — Копченый наморщился, покусал губу. — В этом я не очень уверен…
— Но как же тебя разыскать? — спросил я. — Может, ты мне еще понадобишься?
— Понадоблюсь? — он пристально, исподлобья, посмотрел на меня. — Это — насчет Парижа?
— Ну, допустим.
— Что ж, — протянул он, — если ты уж так решил… Ладно! Ты город Львов знаешь?
— Слышал, — сказал я. — Кажется, он где-то в Западной Украине?
— Точно, — кивнул Копченый. — Самый западный изо всех советских городов… Ну, так вот. Там у меня есть друзья. Обратись к ним, они сделают все, что нужно. Сейчас я тебе дам ксивенку…
Он быстро начертал что-то на вырванном из блокнота листке. Затем извлек из портфеля плотный белый конверт, выложил в него записку и заклеил тщательно.
