Как долго я был ковбоем — четыре года, четыре месяца или четыре минуты, сказать не могу. Эта жизнь вылетела у меня из головы. Смутно помню, как клеймили телят. Один ковбой сидел на голове у животного, другой держал его за ноги. Третий клеймил раскаленным до красна клеймом. Пахло палеными перьями.
В какой-то момент я опять очутился в той комнате со столом и зеркалом. Все в ней было так, как тогда, когда я там оказался в первый раз — стерильно… чисто…
Стол сиял, как будто его специально к моему приходу отполировали. Линолеум был вымыт. Зеркало не было разбито… два металлических стула стояли напротив друг друга по разные стороны от стола. На одном из них сидел о чем-то глубоко задумавшийся господин Валентин, ничуть за время моего отсутствия не изменившийся, на другом я.
И вот, морщины на лице гипнотизера вдруг ожили и изобразили иронию, и он спросил меня, посмеиваясь: «Ну как, покатались на мустангах? Видели страусов и броненосцев?»
— В Техасе страусы и броненосцы не водятся.
— Ха-ха… Вы наблюдательны. Похвально. Ну что же, господин странник… Куда подадитесь на этот раз? В кого превратитесь? Вы, признаться, меня очень удивили… Я никак не предполагал, что в вашем подсознании есть место для коров и лошадей… Лассо… револьверы… это так скучно! Был, был у вас в душе какой-то крючочек… может быть особый комплекс или детское воспоминание о Всаднике без головы… Вудли Пойндекстер и Кассий Колхаун… Не спроста вас занесло в Техас. Что-то потянуло вас туда, вниз, как героя «Сердца ангела» тянуло в Новый Орлеан… И конец этого вашего приключения был похож на конец этого частного детектива, хорошо, что вы его забыли. На да ладно… сапожки ваши мы нашли… и славно. Или, скорее, они, сапожки эти трехцветные, нашли вас. И возбудили в вас ложное воспоминание… породили фантомную жизнь, длящуюся четыре года или четыре мгновения… Да-с. Я не Фрейд и копаться в вас не собираюсь. Мало ли что можно в человеке найти? Это ведь свалка! Если охота — занимайтесь этим сами… А теперь, дорогой господин, вынужден вас оставить… Если хотите вернуться в вашу обычную реальность… скажите громко: «Тридцать пятый». И морок кончится. Надеюсь… Только хочу вас предупредить… возвращение это вам не понравится. Вы, кажется, еще не поняли, что «русский вечер», госпожа Рисе и ее гости, да и вся Россия со всеми ее прелестями — ни в коем случае не более реальны, чем ваши друзья-ковбои и телята, которых вы клеймили…
Проговорив это, гипнотизер исчез.
Осознать сказанное им я был не в состоянии.
Мне даже стало казаться, что этого странного человека и не было тут, в комнате, и все его речи я проговорил себе сам. Проверить свое подозрение я не мог. Рассиживаться не собирался. Встал и решительно подошел к зеркалу. Не без смущения и страха посмотрел на свое отражение. Боже мой, что это за чудовище?!
Схватил стул и изо всех сил врезал им по зеркалу.
Как и было оговорено, через полчаса госпожа Рисе открыла библиотеку, но никого в ней не обнаружила. Обратилась к Лили: «Вы знаете, дорогая, у меня что-то вроде дежавю сейчас произошло… какой-то голос мне прошептал, что я должна открыть запертую на ключ библиотеку… Я была уверена, что там находятся гости, попросившие их закрыть на короткое время… А там — никого! Только две мои канарейки спят в клетке».
— Ах, милая, такое бывает в нашем возрасте… Посмотрите, все гости тут… Я так увлеклась беседой с госпожой… о ее новой книге. Ой-ой-ой, уже поздно, мой Вольфганг меня наверное заждался. Пойду потихоньку домой. Спасибо вам за чудесный вечер!
ГОСТЬ ИЗ РОССИИВ ночь перед приездом Олега не мог заснуть. Думал, думал, как будто гранитные шары катал. Две недели! Две недели Олег будет жить в моей временно пустующей двухкомнатной квартире. Гость из России.
Ненавижу гостей! И сам ни к кому в гости не езжу, потому что не только принимать гостей у себя, но и самому быть гостем — отвратительно. Чужая постель, чужой толчок, полотенца, тарелки, вилки…
Успокаивал себя так: «Олег — человек хороший, интеллигентный, чистый, опрятный, скромный и ни в коем случае не навязчивый. Ну поживет в твоей квартире… ты-то сам там не живешь сейчас… не надо быть собакой на сене… через две недели уедет. Ты белье постираешь, пол подметешь… и все».
И ванну придется чистить! Волосок набоковский искать.
Вычистишь!
И электроплиту загадит!
И плиту почистишь!
А если он тараканов и клопов завезет? Россия страна грязная.
Выморишь.
Он твои фотографии будет смотреть и книги!
Очень кому-то интересно смотреть твои фото… дедушек, бабушек…
И на кой ему твои книги сдались, у него своих в московской квартире — в пять раз больше.
И вообще, если ты так негостеприимен, то зачем ты его пригласил? Ты ведь никого никогда не приглашал, чертов бобыль! А Олежку пригласил!
Пригласил не потому что он такой хороший, а так… была одна мыслишка.
Ага — мыслишка! Это какая-такая мыслишка? Нам все твои мыслишки известны! Не пролезешь сквозь игольное ушко, верблюд.
Мыслишка? Вот теперь принимай его и корми, и пои, и по Берлину води…
И денег ему придется дать — у него заведомо нет ни гроша!
Были бы у него деньги — ни за что бы он к тебе не стал напрашиваться. Тоже ведь, гордый. На какой хрен ты ему нужен? Другое дело — квартира в Берлине. Пусть и в Марцане. Это — что-то. А ты — и для него и для всех них — ничто. Отрезанный ломоть.
Уже давно-давно я догадался, что у тех, ну у неуехавших, у оставшихся… у всех до единого… есть какая-то тайна. Позорное темное пятно в биографии. С ними что-то произошло… Что-то ужасное… Что — не знаю. Но знаю, когда. В ельцинское время. И это что-то их изменило радикально и навсегда. В худшую сторону. Каждого, конечно, по-своему.
Например, была у моей жены подружка детства — Маринка Лупова. Десять лет они в петяринской школе на одной парте просидели. Как Плюшкин говорил — однокорытники. В советское время — своя в доску баба. Как и все мы — научная сотрудница в НИИ. Легкая на подъем, веселая… Обожала танцевать. Вместе семьями в Гудауту ездили. Жену любила, часто к нам приезжала и болтала часами. И не только о детях. Книжки умные читала и водку пила как чай.
И вот… приехала эта Маринка к жене во Францию на недельку погостить…
Когда? Забыл. После войны с Грузией, но еще до аннексии Крыма. И я там находился в это время, случайно совпало, приезжал с младшей дочкой поиграть. Обрадовался, когда узнал, что Маринка приедет… думал… о прошлом покалякаем, старых друзей вспомним. Даже поехал с женой Маринку в аэропорт встречать.
Стоим, ждем. Мороженого взяли, жуем. Жена — клубничное, легкое, а я — шоколадное, с орешками, Магнум. Объедение.
И вот видим, выходит Маринка. Идет как-то боком. Постаревшая, располневшая и мрачная, как грозовая туча. Смотрит на нас так, как несчастная Мария-Антуанетта наверное смотрела на палача Сансона, хлопочущего у гильотины.
