А тем временем в базарный день на Морском рынке новая воровская эпистола обнаружилась. Прежде чем стража подметное письмо арестовала, многие, видать, с ее бунтовским содержанием познакомились — весьма зачитана была, края от пальцев залоснились.
Но бумага и почерк были теми же, а Меншикова уже прямо «похитителем самодержного скипетра» называли, упоминали о его войне с Сенатом, который «отвергает гнусный, полный пагубы и разорения для России деспотизм князя-пирожника».
Было и бесстыдное посягательство на величие государыни.
Сочинитель красочно сравнил «мариенбургскую пленницу» с растением вьющимся, которое «обвивалось вокруг могучего ствола. Но коль скоро великан-дуб пал, то и продажная блудница вновь вернулась к своему ничтожеству прежнему».
На этот раз схватили девять людишек и бросили на пытки в застенок.
Стало ясно: наглость такая возможна лишь потому, что у противников власти заговор уже созрел.
Наживка
Меншиков, полный тревоги, решил малость развеяться.
С полгода назад он уговорил государыню принять в число камер-фрейлин молодую свою наложницу Анну Зонеберг.
Это была веселая разбитная девица, ни на мгновение не погружавшаяся в печальные мысли, скользившая по жизни, как солнечный луч по водной глади. И притом она была необычно начитанна, кроме русского и немецкого языков, владела французским.
Встречаясь с Анной, Меншиков наслаждался и любовью, и покоем. Как ни с кем другим, именно с этой красавицей, лежа под шелковым балдахином, был откровенен.
На этот раз обоими было выпито много вина, ласки девицы казались особенно жаркими.
Меншиков нежно гладил округлое бедро возлюбленной:
— Ах, сколь восхитительно тело твое, Анна!
Целуя его грудь, девица в ответ проворковала:
— Ты, любимый, мой дуб могучий, а я тонкий плющ, вьющийся вокруг тебя!
Меншикова как жаром обдало, в голове пронеслось: «Откуда Анна может знать, что в подметном письме написано?»
Однако он сдержал порыв чувств, лениво потянулся и сказал:
— Пора уезжать, дела важные ждут…
Она обвила его руками:
— Побудь со мной, поговори хоть малость, так соскучилась о тебе. Что с императрицей, как здравие ее? Деньги на флот Балтийский нашли? А подлого вора, что письма позорные сочиняет, схватили?
— Да, сегодня на дыбе, как ребра клещами потащили, так сразу признался один канцелярист, говорит: «Оба подметных письма аз начертал». В базарный день вешать на Морском рынке будем, а тех, кто стоял и слушал, приговорили к кнуту, обрезанию языка, клеймению и вечной ссылке.
Анна вся аж расцвела:
— Так им, подлым, и надо! А я рада за тебя, Александр Данилович. Я тебе верна и очень скучаю одна…
Меншиков вдруг вспомнил о жадности возлюбленной к драгоценностям. Ему пришла хитрая мысль. Малость подумав, он притворно-добродушно улыбнулся:
— Твою верность вознагражу. После смерти Петра у меня осталась его большая шкатулка с яхонтами и бриллиантами. Выходи нынче же, как государыня спать уляжется, к задним воротам в десять вечера. Мои слуги тебя тайно переправят ко мне во дворец. Выберешь из шкатулки все, что по вкусу придется.
— Какой ты щедрый! Всегда, всегда любить стану только тебя. — И поцеловала в губы.
Меншиков тайком, как и пришел, покинул дальнюю часть дворца. За углом его ждала карета. Он приказал:
— Неситесь на Мойку, к Трубецкому!
Стратегия
Трубецкой, человек ловкий и хитрый, одобрил Меншикова:
— Ты, Александр Данилович, очень каверзно насчет шкатулки придумал. Вымани девицу из дворца, а мои ребята у нее обыщут тщательно. Может, и нагребут чего…
— А я тем временем допрошу сию гризетку. Не с извратом ли она? Ведь я с ней откровенен был, как ни с кем. Она, скорпия лукавая, всегда меня выпытывала, слушала внимательно. — Вздохнул. — И все ж не верится: она вельми искренне любит меня, смотрит на меня пылающим взором.
— Ведь по твоей, светлейший, протекции Анна попала во фрейлины?
— В том-то и кручина! Случись, что девица интриговала и шпионила, каким я окажусь пред Екатериной? Она сдуру может от меня отшатнуться, вот врагам радость доставлю!
Трубецкой согласился:
— Курьезная история! Ждать, впрочем, недолго оста лось. Давай, Александр Данилович, выпьем да покумекаем, что к чему. Коли девица окажется невиновной, ты и впрямь ей бриллианты дарить будешь из петровской шкатулки?
Меншиков усмехнулся:
