Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 77
Он и сам не заметил, как со временем из ревнивого мужа потихоньку превращался в справедливого судью и даже в адвоката для собственной жены. Впрочем, и для себя тоже.
* * *
Однажды он решил избавиться от этого ненавистного вещдока в виде флешки и уже направлялся к мусоропроводу на своем шестом этаже, но на полпути остановился, представив, что флешка может попасть кому-то в любопытные руки и тогда… Тем более, что везде сующая нос дворничиха Надя жила в этом же доме. Хотя можно было разломать, раздробить молотком флешку, – да было еще сто способов наверняка уничтожить ее, но Гаевский почему-то решил избавиться от флешки совсем иначе. Во время вечерней прогулки по крылатским холмам он спустился к реке и выбросил флешку в воду, – Москва-река навеки скрыла любовные утехи Людмилы и Тормасова…
А на обратном пути к дому Артем Павлович зашел в храм, чтобы еще раз поговорить со священником Агафоном. Он зашел в правый, тускло освещенный предел церкви, и встал в очередь исповедующихся.
И вдруг взгляд его, скользнувший по головам и спинам прихожан, словно прилип к темной шали и черному плащу стоящей далеко впереди женщины. То была Людмила. Гаевский лихорадочно соображал, что ему делать. Он встал за спину крупного мужика в кожаном пальто, постоял с минуту, а затем быстро, бочком, бочком, бочком вдоль стены, протиснулся к выходу, а там – уже за тяжелой дубовой дверью, повернулся лицом к храму, поклонился ему и перекрестился. А затем по хорошо растоптанной дорожке, змеившейся среди высоких зарослей старой травы, спустился с вершины холма вниз, к роднику, и долго сидел там на сырой скамейке, пытаясь понять – почему он трусливо сбежал из храма, чтобы не попасть на глаза жене.
Ну было же этому его поступку какое-то объяснение? Он побоялся стать свидетелем греховной исповеди Людмилы? Черт его знает. А ведь раньше она вроде никогда, никогда не исповедовалась. И когда однажды, еще несколько лет назад, он тактично спросил ее об этом, она как отрезала:
– Мне не в чем каяться.
О, как же сверлило и выжигало его душу любопытство, – что в те минуты говорила священнику жена? Но тайна сия была ему недоступна. И было глупо думать, что Агафон может раскрыть ее.
Дома, за неспешным семейным ужином, Людмила спросила его:
– Чай или кофе?
– Кофе, – ответил он, и, насыпав коричневых гранул в неглубокую белую чашку, добавил туда же сахара, и уже было намерился растирать по дну чашки эту смесь позолоченной ложечкой (как всегда это делала Наталья), но передумал…
Этот его «бзик» раздражал Людмилу.
* * *
Он уже спал, когда на кухне напористо забренчал домашний телефон. Проснувшись от его тревожного звука, Гаевский услышал, как Людмила (она сидела за своим компьютером в зале) прошлепала на кухню и что-то там бубнила.
Затем вошла в спальню, – Артем Павлович тут же спросил ее:
– Кто это так поздно трезвонит?
– Курилов просит домашний телефон какого-то Струговца.
– В моем портфеле возьми телефонную книжечку… Открой на букве «С», – ответил Гаевский и снова погрузился в сон.
Когда утром Артем Павлович сел завтракать, его потрепанная телефонная книжечка с закладкой в виде фантика от шоколадной конфеты лежала на краю стола.
Людмила чекрыжила сосиску ножиком и каким-то странным тоном (смесь лукавства и хитрости) сказала Гаевскому:
– А ты, оказывается, уже научился писать хорошие стихи… Но почему-то не показываешь мне их?
– Боюсь твоей критики, – ответил он, мгновенно догадавшись, какие именно стихи имеет ввиду Людмила.
– А я вот вчера ночью, когда искала для Курилова телефон этого самого… Как его?
– Струговца.
– Да-да, Струговца… И случайно нашла твои чудесные стихи. Они такие душевные, такие загадочные… Когда ты их написал?
– Кажется, в августе, там же ясно сказано – «Снова август»…
– Но мы ведь с тобой в августе никуда на поезде не ездили…
– Ну, август – это так… Фигура речи…
Ложечка, которой Артем Павлович размешивал парующий кофе, описывала нервные круги в чашке. А Людмила, прожевав бутерброд, начала распевно читать:
Снова август, усталое летоИз московской бежим духоты,В акварелях вагонного светаСнова мне улыбаешься ты.Я могу рассказать лишь глазами,Но ты вряд ли сумеешь понять,Все, что будет еще между нами,И чему никогда не бывать.– Ах, как душевненько и складно, Гаевский! Я восхищена… Я думала, что ты так погряз в своих ракетных железяках, что уже не можешь так чувствовать, так проникновенно излагать… Но чему, чему, чему «никогда не бывать между нами»?
– Лжи, Люда, лжи, – в ту же секунду выпалил Гаевский, – этот ответ он лихорадочно приготовил еще в тот момент, когда жена заговорила про стих.
Ответив так, он с деланной задумчивостью (дабы не глядеть в глаза жене, посмотрел куда-то в давно немытое окно).
А Людмила продолжала наседать:
– Но почему же я?.. Как тут?.. Вряд ли сумею тебя понять? Ты думаешь, что я разучилась тебя понимать? Или мы разучились понимать друг друга, Гаевский?
Артем Павлович хмуро подумал, что этот сложный разговор никак не подходит к утру и завтраку. И, маневрируя, решил дать задний, компромиссный ход:
– Это я так, для поддержания ритма строки залепил… Погорячился. Давай я сейчас же эту строфу переделаю… Вот так:
Я могу рассказать лишь глазами,И мы вместе сумеем понять,Все, что будет еще между нами,И чему никогда не бывать.– Ну, теперь у тебя есть вопросы, любовь моя? – с натужным, фальшивым теплом в голосе спросил он (вот эти два слова – «любовь моя» – еще с первых лет их семейной жизни неотразимым колдовским образом действовали на Людмилу, эта фраза всегда была у него в стратегическом резерве, который Артем Павлович использовал в самых крайних случаях).
– Ой, не темнишь ли ты, Гаевский? – недоверчиво протянула Людмила.
– Ой, не темню, не темню, – весело ответил он уже из прихожей, где надевал свой полковничий китель.
* * *
Он ехал на своем зеленом, кое-где покрытом уже лишаями ржавчин, старичке Фольксвагене, и думал, что вот эти слова «любовь моя», – он ни разу не сказал Наташе, как, собственно, не сказал и самые главные для нее слова – «Я люблю тебя».
И тут же в нем снова проснулся бесплатный адвокат Гаевский, который на тайном суде совести говорил: «Вот если бы ты сказал Наташе «Я люблю тебя», то это была бы уже полная, – и духовная, и физическая – измена жене. А так получается, что только физическая».
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 77
