Собачий вальс
«Да разве можно что-нибудь понимать или, вернее, нужно ли?
Может быть, чувствовать и тогда знать.
Говорят, философия – ступенька к познанию смерти. Живут люди по-разному, а родятся и умирают одинаково.
А чем занимаются в промежутке? Кто чем хочет? Или кто чем может?»
На этом запись обрывалась.
Клочок бумажки выпал из кармана высокого худого человека, шедшего впереди меня, когда он полез за сигаретами. Я его часто видел здесь.
Я живу наверху, а он ходит в подвал или живет там.
Через какое-то время он вернулся. Я сидел на скамейке. Он подошел к своей двери, вынул спички и стал зажигать одну за другой, что-то ища на земле. Пламя спички выхватывало из темноты худое небритое лицо с возбужденными глазами. Я подошел к нему, протянул бумажку и спросил:
– Вы не это ищите?
Он выпрямился, тяжело дыша. Пахнуло спиртным. Он взял бумажку и зажег спичку. Посмотрел на меня.
– Да. Это. А вообще, все это чепуха. Скучно. Если пьете, пойдемте ко мне, а то одному нехорошо.
В темноте он привычно сунул в дверь ключ и отворил ее.
Так же привычно он щелкнул выключателем, и мертвенно-бледный свет залил огромную комнату.
Я вздрогнул. На заляпанном красками огромном столе стоял новенький, покрытый лаком, желтый гроб.
Справа, в углу, капала из крана вода на сваленную грудой в раковине посуду. Рядом стояла двухкомфорная газовая плитка. Горел газ. По всей видимости, это был единственный источник тепла в этом огромном и высоченном помещении.
Под самым потолком три маленьких окошка, замазанных мелом.
Под ними, на грубо сколоченных стеллажах, валялись гипсовые маски, куски проволоки, жести, картон, плоскогубцы, молотки различной величины, обрубки дерева и шматы засохшей глины.
Внизу на полу валялись два или три бумажных мешка с известью.
В углу стояла чистенькая с рыжим отливом пианола с двумя огромными педалями.
На ней стоял красный и очень современный телефонный аппарат, а перед ним – сломанный табурет без сиденья.
Противоположная стена была тоже закрыта стеллажом и завалена хламом.
– Знаете, когда я просыпаюсь и сталкиваюсь со своим телом, я понимаю, что очень и очень его ненавижу. Мое тело мне мешает.
Рядом с гробом лежала колбаса, белый хлеб и сыр.
Уже стояли две бутылки водки и бутылка портвейна.
Большие серые глаза он все время щурил, будто плохо видел или присматривался.
Длинные светлые волосы открывали светлый лоб.
Пальто, видимо, он носил давно. Под пальто был виден толстый черный свитер.
Дополняли его костюм вельветовые штаны и ботинки на толстой подошве.
– Не раздевайтесь, пока не согреемся.
Он пошел к раковине и вынул из груды посуды два стакана.
Долго полоскал их под струей воды.
Брызги летели ему на пальто, но он как будто не замечал этого. Он поставил стаканы на бумагу и вытер руки о пальто.
Налил водки в мокрые стаканы, взял свой, зачем-то посмотрел его на свет и тихо сказал:
– Сегодня мне снилось море…
Он медленно выпил, отщипнул кусочек хлеба и медленно стал жевать, прищурившись и в упор глядя на меня.
Мне показалось, что он улыбается.
Я выпил тоже.
Он вынул из кармана пальто мятую красную пачку «Примы» и бросил ее на бумагу.
