Другой! Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я!
…а в другом письме – «я другому отдана». Вот тебе и другой. Будто есть какая-то разница. Мерзость и грязь, мужчинам это нужно, даже лучшим из них…
– Очнись, мать!
– Адочка, как называется вот это острое, с травкой?
– Лобио, только сестра чесноку мало положила.
– Как это мало, как это мало? Вечно ты придираешься!
– Мало, говорю.
– Пошли покурим.
– …ее теперь из Белого дома турнут и никуда не возьмут на работу.
– Лена, как тебе селедка? Бери еще!
– Пусть попробуют не взять. Дискриминация!
– Он сам хорош.
– Оба хороши; все же на работе… женатый… не говоря, что президент.
– Яша, передай наршараб. И лаваш прихвати.
– А как вы котлеточки вот эти готовите?
– Сам виноват. Она что? Практикантка…
– Нар… шпар… Это что?
– Практикантка, как же. Вот и… допрактиковалась.
– Это гранатовый сок, нар-ша-раб.
– И не «котлеточки», а люля-кебаб.
– Его к мясу хорошо.
– Наглая. Вызывающе держится.
– Берете баранину, сало, специи – и через мясорубку.
– Сигареты кончились. Яша, дай-ка мне…
– За здоровье дорогой хозяйки!
Здоровье дорогой хозяйки не оставляло желать лучшего. Цветущий вид Ады не соответствовал юбилейной цифре: ни морщинки на лице, свежая кожа, блестящие глаза. Молчали неумолимые разоблачители возраста, шея и руки, оставаясь гладкими и нежными. Полнота, свойственная возрасту, которая доводила до слез ее подруг, Аду нисколько не портила: женственно пышная в молодые годы, фигура ее слегка раздалась, что не было заметно при мягких, плавных движениях. «Ни за что не дашь ее возраста, – прошептала одна приятельница другой, – самое большее пятьдесят». – «Ну, положим, не пятьдесят», – отозвалась та, но без уверенности в голосе.
Вполне даже пятьдесят, мысленно согласилась Юля. Несокрушимая женщина нашего возраста.
Можно ли осознать количество прожитых лет? Ада задумалась. Если верить Данте, то земная жизнь пройдена до конца, другой не предвидится. Почему я не чувствую мои семьдесят лет? Это много – вон сыну сорок пять будет.
…Она помнила себя в семнадцать лет. Мама сшила «выходное» платье, второе было «на каждый день». Или семнадцать – это возраст осмысления себя? Возраст любви, оттого и Татьяна вспомнилась? Любовь пришла позднее, хотя все те же два платья висели в шкафу. Любовь пришла – и скрылась, уехала на край света, в Анадырь, и жизнь кончилась намного раньше сегодняшней даты. Семьдесят лет… Узнали бы они сейчас друг друга? Внезапно безумная мысль толкнулась внутри: вдруг он в Америке, где-то близко – в Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско… здесь?! Они могли жить в одном городе, не подозревая об этом. Ада вышла в другую комнату, попудрила горевшее лицо.
…Мог осесть в Анадыре навсегда, быть там первым парнем на деревне.
Виновница торжества улыбнулась гостям, удовлетворенно отметив про себя, что пузатого мужа приятельницы слегка развезло, что сама она сидит, тяжело опираясь на рыхлые руки, другая тоже не в лучшем виде – помада «съедена», нос блестит… Ян и брат курят на балконе. Лена пересела на диван вместе с этой, кто вообще ее приглашал? И звучным радушным голосом Ада объявила:
