Большая площадь
(осень 1996)Приехать в маленький поселок, где Большая площадь и чувство новизны. Открыть незнакомые окна и вдохнуть иной воздух — южный воздух Сконе. Даже выговор здесь непривычный.
Андреа обставляет комнату и размышляет о том, куда делась любовь. Ее больше нет — может быть, она затерялась в коробках с вещами? Теперь Андреа учится в народной школе, где полно неведомых людей. Здесь есть мужчины — Андреа присматривается. Ни желтых волос, ни скрипок. На музыкальном отделении играют джаз. В джазе есть контрабасы, но нет электрических скрипок огненного цвета, льнущих к плечу… Нет смычков. Джаз — это круто, джазмены — крутые ребята. Андреа здесь понравится, это сразу видно. Учиться на писательских курсах, развиваться, становиться неведомой Касперу. Стать самой собой.
Андреа устраивает свой быт меж белых стен. Выбрасывает одежду в духе Каспера. Одевается в неоновое, носит умопомрачительно короткие юбки. Красит волосы в очень черный цвет.
Да! Здесь можно все забыть! Несомненно. Здесь то и дело вечеринки, здесь люди, мужчины — они улыбаются ей, она красится. Красное и черное. Андреа знает, что бывает очень красива: она становится все заметнее, она жива, как никогда прежде. Принимает лекарство (чтобы скорее выздороветь). Пишет и старается ни на минуту не оставаться без дела. Старается быстро засыпать и поздно гасить свет: в темноте может случиться что угодно.
Но у нее есть Марлон. У нее есть Луковый Медвежонок и мужские улыбки в школьной столовой. У нее есть красота и несчастье, есть лекарства, которые приближают ее к собственной сути, делают общительной, улыбчивой, толковой. Иными словами, достойной любви.
У Андреа все совершенно новое. Она вешает мятые ярко-зеленые занавески, устилает кровать красной бархатистой тканью. Марлон обживает комнату: ходит вокруг, принюхивается и находит любимое местечко в платяном шкафу. Андреа покрывает стол голубым батиком, украшает зелеными подсвечниками, маленькими круглыми свечками, зажигает благовония. Здесь можно прекрасно жить! Принять «Имован» и писать. Мятые занавески — ну и пусть! Ну и пусть занавески мятые, пусть на куртке не хватает пуговицы, а в жизни не хватает Каспера. Ну и пусть какие-то фрагменты выпадают из жизни.
Андреа вспоминает кухню красного дома на Бьеркгатан, 64. Занавески и все остальное висит, лежит, стоит до безумия безупречно. Всегда полное блюдо печенья, а морс в меру сладкий и в меру кислый. Все тот же кухонный диван: Андреа сидела на нем миллион раз, но по-разному. У дедушки с бабушкой, где время стоит на месте. Андреа в ночной рубашке в зеленый горошек обнимает Лукового Медвежонка, Лувиса нервно шагает вперед и назад, Карла нет.
— Где Карл?
— Он — папа, — произносит Лувиса, не глядя на нее.
— Где Карл? — повторяет Андреа.
— Его нет, — отвечает Лувиса. — Нет, — вздыхает она. А потом приходит дедушка Арвид: щекотка и прочие шалости, шутки и розыгрыши. Лувиса веселеет, Андреа и Лина-Сага хохочут до икоты.
Но так было раньше. Теперь Арвид тяжко вздыхает, спускаясь по скрипучей лестнице, говорит о лекарствах, бессоннице и немощи.
Андреа прекрасно помнит кухонный диван. Она сидит напротив Софии, которая раскладывает пасьянс рядом с пыхтящей кофеваркой.
— Расскажи о своем детстве!
— Не помню, — шепчет София, — ничего не помню.
Андреа успевает заметить слезы на глазах, прежде чем София встает, чтобы принести блюдо, полное печенья, и звякающие кофейные чашки.
— Ты точно не хочешь, Андреа? Совсем не хочешь? Одно печенье — вот это, ореховое, а может быть, свежую булочку? Ты правда не…
— Спасибо, я не хочу.
Не хочу? Да ей бы вырвать это блюдо из рук Софии и проглотить все печенье в один присест. Не выбирать придирчиво самое маленькое и самое вкусное, чтобы в результате так ничего и не съесть, кроме крошки, прилипшей к пальцу.
Вспоминается: первые беседы в сплошь бархатном кабинете Эвы-Бритт. Андреа, со всех сторон окруженная тьмой. Очерненные воспоминания. Страх подвергнуть темноту внутри себя кропотливому анализу Эвы-Бритт. Страх ничего не обнаружить внутри при свете зажженной лампы.
