Сколько бы ты ни мечтал о любви, она оказывается вовсе не такой, как ты ожидаешь. Поначалу это было для меня настоящей трагедией. Но потом я поняла, что любовь должна быть спокойной, а страсть – глубокой. Только уверенность дарует истинное счастье. Любовь для меня – посох, на который я могу опереться, поднимаясь на жизненные кручи. Человек, который рядом со мной, верен и честен, способен прощать и легок в общении. Его красота – достоинство, вера и мужественность. Его красота – в каждом его поступке. Он часто смешит меня, смеется вместе со мной и надо мной. И таким он остается вот уже сорок лет.
Роуз, 62, Йоркшир
Утром в больничной палате царит суета. Все занавески у кроватей раздвинуты. Ночная смена заканчивается. Проходя мимо кровати, где вчера лежал похожий на мумию старик, я вижу, что она пуста. Медсестра убирает постель. У бабушкиной кровати сидит Реджи. Он держит бабушку за руку. Я подхожу и молча становлюсь у него за спиной.
– Я хотел срезать рододендроны и принести их сюда, но потом передумал. Я знаю, что ты их любишь, дорогая, – говорит он, не замечая меня, и гладит руку бабушки своей огромной шершавой лапой.
Потом он начинает напевать: «Странники в ночи… та-та… ловят взгляд в ночи… Кошка, которую ты подкармливаешь, сегодня явилась опять. Вид у нее отощавший. Я покормил ее и вечером покормлю опять, если только она меня дождется».
– Она не слышит, – говорю я.
– О Вив, здравствуй, милая.
Редж вскидывает голову и смотрит на меня из-под мохнатых бровей.
– Ты права, конечно… но иногда мне все же кажется, что она меня слышит… это как-то успокаивает…
Он смущенно улыбается, обнажая пожелтевшие от никотина зубы. Я подхожу к постели, поправляю одеяло, кладу цветы на столик. Касаюсь губами бабушкиной щеки, сухой и теплой.
– Давно вы здесь? – спрашиваю я Реджа.
– Примерно час.
– Вы можете идти, если хотите. Я посижу с ней.
На его лицо набегает тень. Он бросает на бабушку тоскующий взгляд.
– Я… я бы хотел остаться, если ты не возражаешь. Я обещал, что буду с ней все время. Она ненавидит больницы.
– Я знаю, – киваю я. – Пойду принесу еще один стул.
Редж вновь начинает ворковать, а я иду за стулом в дальний конец палаты. Почему бы этому старому ловеласу не убраться восвояси и не оставить меня наедине с бабушкой? Я ставлю стул с другой стороны кровати, беру бабушкину руку и целую.
– Доктор уже заходил? – спрашиваю я.
– Нет еще, – отвечает он с печальной улыбкой и смотрит на меня настороженно, как на незваную гостью.
– Редж, почему вы не вызвали врача, как только она почувствовала себя плохо?
– Она… она не хотела… не позволяла мне.
– Надо было настоять, – говорю я, слегка нахмурившись, и смотрю на синяк, темнеющий на бабушкином локте.
– Ты же знаешь, детка, переубедить Еву невозможно, – улыбается Редж.
– Надо было просто позвонить врачу, и все! Нельзя было доводить ее до такого состояния.
– Ты права, Вив, – вздыхает Редж, поглаживает бабушкину руку своим толстым, как сарделька, большим пальцем и целует ее.
Я борюсь с желанием дать ему пинка под задницу. Хочется остаться с бабушкой наедине.
– Расскажите о чем-нибудь, Редж, – говорю я. – Например, о том, как вы флиртовали с бабушкой, когда дедушка был жив.
Он откидывается на спинку стула и шумно вздыхает. Господи боже, ну и самообладание.
– Я всегда любил ее, Вив. С того самого дня, как увидел впервые.
– Э… я спрашивала не про то.
– А она… она любила твоего дедушку.
– Но он ведь часто уезжал, правда? И тогда вы могли проявить свои чувства. Или до того времени, как умерла ваша жена, Элис, вы ничего такого себе не позволяли?
