В мать тебя, из мати в мать,Стальная Америка!Хоть бы песню услыхатьДа с родного берега!
Общаться ни с кем не хотел. Приходили гости-эмигранты. В частности, футурист Бурлюк, который очень Сергею не понравился. Весь он был какой-то помятый, подобострастный и пристыженный. Эк его Америка согнула – в бараний рог! Ненавидит он тут всё: все улицы, все здания, всех и каждого. За окно – даже смотреть не хочет! Проподи всё пропадом! Нет тут русских. Каждый, кто попадает сюда, становится американцем. И в одной графе читается одинаково: businessman. Лишь бы ему, Сергею, душу свою русскую не потерять, лишь бы Слово сберечь. Снова и снова переписывал поэму о Стране негодяев. Явилась идея: сделать ещё одну её часть – об Америке. Тоже негодяйское место. Особенно биржа. Надо бы туда сходить, воочию увидать.
Единственный в Нью-Йорке русский, почти самодеятельный, театр Балиева давал «Летучую мышь». Исида ничего не понимала, но терпеливо сидела рядом. Ей очень хотелось, чтобы Сергей мог услышать русскую речь. Он сидел, грустно смотрел на сцену и по какой-то непонятной аналогии, видимо, связанной с театром, вспоминал свою последнюю встречу с Зинаидой, произошедшую, по иронии судьбы, в Париже. Он был с Исидой, она – со своим Всевочкой. Тот вывез на гастроли свой театр и жену. Крупная, пышнотелая, вся какая-то выпирающая из одежды, с сильно накрашенным лицом, Зинаида смотрела на Сергея голодными, влюблёнными глазами. Казалось, моргни он ей, на глазах мужа бросилась бы на шею. Его, Сергея, венчанная жена. Разошлись их пути-дороженьки. Мать сильно ругала его: «Жену свою легко отдал другому…» Всё Толёнок-телёнок. Как он любил тогда Зинаиду, до дикой боли. А вот теперь смотрит на её бледное, как луна, лицо, на раздавшееся, аппетитное тело и понимает, что лишь хочет… А боль и мука его здесь, с Исидой. Наверное, навсегда.
Однажды, уже в Бостоне, в отеле «Коплей-Плаза», проснулся в поту от страха. Накануне пили какое-то гадкое, сивушное шампанское. Что поделать, если в этой стране даже выпивки нормальной достать невозможно. Приснился кошмар, да такой ужасный, что волосы на голове шевелились. Проснулся и вздрогнул: неясная тень маячила в ногах его кровати. Серая, похожая на него, как отражение. Только в цилиндре. Это был не сон?! Боялся шевельнуться, лежал и вглядывался в темноту, пока рассвет не разогнал все тени по углам. Весь день ходил как пришибленный, в смутном ощущении чего-то непоправимого. Он сходит с ума? Видел же он своего двойника в Европе, выглядывающего из авто? А этот, чёрный, зачем явился? Забрать его в свою тьму, из которой вышел? Бесит, что в этих гостиничных номерах такие огромные зеркала. Неудивительно, что всякая чертовщина тут вольготно себя чувствует. Шампань – дрянь! Голова раскалывалась. Исида успокаивала его, говорила, что чёрные и серые люди бывают только в реальной жизни, по словам Горького. Сергей крикнул: «Он и был реальный!!! Чоорный человек! Чооорный!!! Понимаешь?!»
Вечером Исида выступала в главном Симфоническом зале Бостона. Этот роковой день стал началом конца её турне. Публика принимала на удивление вяло. У Исиды было страшное и неприятное чувство, что все её силы улетают куда-то в безбрежную пустоту, не возвращаясь ни единым откликом симпатии. Сами стены, выкрашенные в омерзительный серый цвет, казалось, сковали её движения. Невозможно было раскрыть душу таким стенам, они подавляли. Наверху стояли статуи греческих богов – бездарные, топорные копии. Фальшью веяло от них, как и от безмолвных, пуританских зрителей, женщин, затянутых в корсеты, и флегматичных мужчин, ничего не понимающих в её танце, кроме обнажённости её ног… Это ужасное шампанское, которое они пили с Сергеем… Это не шампанское! Она не знает, что это такое, но это пойло способно убить слона. Ей было очень плохо вчера. Darling страдал от жуткого кошмара, помутившего его разум… По себе она знала, что только тонкое французское вино хорошей выдержки может дать её танцу ту высоту полёта, которая как раз и поднимает её на несколько сантиметров над полом. Что же здесь?! Они едва не отравились насмерть! Как же ей расшевелить эту публику? Когда программа ещё не была закончена, три старушки демонстративно покинули зал. Разумеется, это не вдохновило Исиду. Да, ей хлопали, но только бостонские студенты. Она решила сказать маленькую речь. Взмахнула красным своим шарфом, в цвет её обычной туники:
