В Долгов прибыли в том же количестве, в каком выезжали изКрасного. Дед Шапкин по дороге тихо скончался, зато Нинка Курзова родиламальчика и назвала его впоследствии в честь деда по отцу Никодимом. Плечевой,оставаясь во всех обстоятельствах человеком крайне несерьезным, предлагал,учитывая обстоятельства рождения мальчика, назвать его Энкаведимом.
Глава 45
Председатель Голубев избежал общей участи, потому что в туночь находился в областном городе. Накануне его вызвал к себе Петр ТерентьевичХудобченко, который был с ним мил и приветлив. От Худобченко Голубев узнал, чтоего персональное дело отменяется, поскольку было возбуждено против него врагаминарода в порядке избиения партийных кадров.
Тут же Худобченко извлек из сейфа голубевский партийныйбилет и сказал:
– На, возьми. В вопросе об уборке урожая ты занял правильнуюпозицию и отстаивал ее по-большевистски, но в другой раз кидаться билетом всеже не рекомендую.
Голубев на радостях напился, переночевал в обкомовскойгостинице, встал затемно и утро встретил в пути.
По дороге он думал о прихотях судьбы. Вчера еще был готов клюбому результату своего дерзкого поведения, к тому, что если его нерасстреляют, то по крайней мере посадят, а тут вот все как обернулось. Ревкин иЧмыхалов сидят, а он едет домой с партбилетом в кармане.
Вспомнился разговор с прокурором, его слова о том, что раноили поздно все равно окажешься виноват, все равно накажут.
«Наказать-то накажут, – думал председатель, – но когда и зачто, не угадаешь, и потому нужно вести себя как считаешь правильным».
Утро было свежее, лошадь бежала шибко. Председатель, поднявворотник полушубка и спрятав руки в карманы, полудремал после недосыпа вгостинице. Шуршали колеса, поскрипывали рессоры. Возле деревни стало ощутимопотряхивать. Голубев открыл глаза и увидел, что дорога сильно повреждена двумяглубокими колеями, которые вряд ли могли сделаться от одной даже очень тяжелоймашины. Председатель удивился, но не придал этому значения, мало ли что моглопроизойти и мало ли кто мог проехать. Видимо, прошла какая-то военная колонна,но для чего ей было идти по этой уходящей от главного тракта и, по существу,тупиковой дороге, было непонятно. Впрочем, в этой жизни было так многонепонятного, что можно было уже перестать удивляться. Он разобрал вожжи и повеллошадь краем дороги, чтобы не опрокинуться в колею.
За бугром, от которого открывался вид на деревню, встретилсяему кабан Борька, видимо, поджидавший Нюриного возвращения. Сама же деревняГолубева чем-то удивила, он не понял чем. Но что-то в ее привычном как будтовиде было странно, он только потом, много позже, догадался, что странноезаключалось в том, что ни из одной трубы не шел дым. Когда он приблизился, емупоказалось еще страннее. В деревне стоял непрерывный тоскливый вой, это вылисобаки и мычала скотина. Ворота дворов и двери большинства изб были распахнутынастежь, на изрытой неизвестными машинами дороге валялись оброненные кем-тослучайные вещи – соломенная шляпа, детская распашонка, банка с огурцами, что-тоеще. Голубев остановил лошадь возле Нюриной избы и постучал кнутовищем в окно.Никто не отозвался.
– Эй, есть тут кто живой? – прокричал председатель.
То же самое прокричал он и у окна Гладышева. И там никто неотозвался.
Контора колхоза тоже была открыта, председатель поднялсятуда, на полу было много грязных следов от сапог, валялись окурки и газета«Правда» от позавчерашнего числа. Он, естественно, кинулся к сейфу, но сейф, повсей видимости, не был тронут; в нем все оказалось на месте. Тогда председательоставил контору как есть и поехал домой. Дома тоже никого не было. На столе вкухне стояла немытая посуда. Постели были не застелены. Повсюду виднелись следыпоспешного бегства. Вещи были разбросаны по всему дому. Сундук стоял соткинутой крышкой. На столе догорала керосиновая лампа. Не было ни жены, нидетей. Потом на полу он нашел записку старшего сына Гриньки: «Папа, насувозят».
