Брат. На другой день нам сказали, что Кару похоронили в тюремном дворе. О Цине по-прежнему ничего. Лишь спустя несколько месяцев до нас дошли вести, что он жив и находится в лагере Аушвиц. Немцы так и не узнали, кто он.
Теперь Ляскова могла более или менее спокойно вернуться домой и жить как прежде.
Вырванные у связного под пыткой признания ставили под удар нас всех: это означало, что многие уже раскрыты или в любой момент могут быть раскрыты полицией. Было решено полностью реорганизовать местные силы Сопротивления. Сменили явки, места тайников, складов и встреч. Перетасовали кадры. Часть подпольщиков перевели в другие города. Словом, приложили все усилия, чтобы добытые немцами сведениями оказались бесполезными. Это была одна из самых крупных неудач, постигших краковское Сопротивление в 1941 году. Гестапо вообразило, что уничтожило всю организацию, однако наши потери были и вполовину не так велики, как казалось оккупантам.
Я оказался в числе отозванных из Кракова, меня перевели в Варшаву, где я должен был заняться тем же, что делал в 1939 году, то есть работой связного. Мне поручили руководить службой, которая обеспечивала связь между столичными политическими лидерами Сопротивления.
Это работа важная, необходимая, но связанная с неизбежными при конспирации трудностями и опасностями. Смысл ее в том, чтобы главные ответственные лица как можно реже собирались вместе. Связной-посредник должен, прежде всего, быть беспристрастным, доброжелательным и бескорыстно преданным делу. Принимать во внимание свои личные мнения и симпатии он не имеет права. Нарушение этих правил чревато всяческими недоразумениями, интригами, ссорами и спорами. А от этого может пострадать сплоченность всего движения.
Я дал себе слово выполнять свои обязанности так, чтобы оправдать оказанное доверие.
Глава XXI
Поездка в Люблин
Первым делом по возвращении в Варшаву мне нужно было придумать себе легенду, которая не только не вызывала бы подозрения у гестапо, но и не ставила под удар мою семью и друзей. Подпольные правила предписывали максимально сузить круг людей, которым известно, чем ты занимаешься, — ради личной безопасности и, главным образом, в интересах организации. Отбирать этих людей следовало очень тщательно, одного того, что они порядочные и сочувствуют нашему делу, было мало; ценились другие качества: способность этому делу служить, умение молчать, всегда быть начеку, не поддаваться на кнут и пряник гестапо.
В Варшаве жили трое моих братьев и сестра. Это к ней в квартиру я явился после побега из поезда в ноябре тридцать девятого. И с тех пор у нее не бывал. Судя по изредка доходившим до меня известиям, состояние ее только ухудшилось. Не в материальном смысле — муж ее был обеспеченным человеком, так что она пока не бедствовала, но осталась безутешной, наглухо замкнулась в своем горе и никого, включая родных и друзей, не желала видеть. Так что идти к ней не стоило.
Зато на старшего брата Мариана[115], в чьем доме мне вручили повестку о мобилизации 24 августа 1939 года, можно было смело положиться. Он знал обо мне почти все. Мы не теряли друг друга из вида, общаясь через общих знакомых. А однажды даже встречались в Варшаве по делам, связанным с Сопротивлением. На второй год оккупации брата арестовали и отправили в концлагерь Аушвиц, который, по капризу судьбы, располагался в тех самых освенцимских казармах, где когда-то был расквартирован мой полк. Мариану невероятно повезло — его почему-то выпустили. Иногда он рассказывал мне про лагерную жизнь. Немцы превратили бывшие казармы в одно из самых чудовищных мест на земле. Брат описывал вещи, которые не укладывались в голове. Охранниками по большей части были тупые детины, набирали их также из числа осужденных за разные преступления или за гомосексуализм и обещали смягчить наказание за жестокое обращение с заключенными.
