Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 111
рабочая спецовка не висела на нем, как на вешалке, а, наоборот, была как бы расперта его крупным скелетом.
Он умело заварил чай в коричневой эмалированной кружке, а пить мы его начали из граненых стаканов — пришлось довольно долго ждать, пока они остынут.
Конфетами-подушечками он, правда, угощал из стеклянной зеленоватой вазочки. Все у него было очень бедное, но аптечно-чистое. И сидел он за столом необыкновенно прямо, не наклонялся к стакану, а подносил его к губам.
Мама завела какой-то скучный взрослый разговор о пенсии, о давлении, но дед отмахнулся и от того, и от другого — пенсии ему хватает на стахановскую пайку, а атмосферный столб на всех давит одинаково. И государственный тоже.
Мама вздохнула и подвела глаза к потолку — очень высокому, намного выше нашего. Как бы не находя слов.
Но потом все-таки не выдержала и нашла:
— Если бы ты сам не задирался, тебя бы, может быть, и не тронули.
— Я никогда не задирался. Просто жлобы рядом со мной сами начинали чувствовать себя жлобами. А блатным это, наоборот, нравилось. Не всем, конечно. Но если сволочи видят, что ты действительно готов убить или погибнуть, то, скорее всего, тебе не придется ни убивать, ни погибать.
Я в том возрасте уже понимал, что людям нравится оказаться причастными к тому, про что написано в книгах, и сказал деду, что его квартира совсем как у Зощенко.
— О, так ты знаешь Мишеля? Я с ним когда-то учился на юридическом. Был такой скромненький, обидчивый… Как красная девица. Когда его книжонки у нас в бараке рвали из рук, я долго не верил, что это наш Мишель заделался таким бесстрашным сатириком. Советский Щедрин. Всех дурачками и жлобами умеет представить. Кроме своих хозяев. Я сразу увидел разницу: Щедрин бьет вверх, а Мишель исключительно вниз. Потешается только над слабыми. Над недорезанными интеллигентами. Жлобье их топчет, а Мишель грустно пошучивает — что делать, такова жизнь, таково время… Косит под простачка, но времени поддакивает. Хотя благородный муж должен презирать свое время! Хранить гордое терпенье. И я много раз думал: хорошо бы кто-нибудь написал про нашего Мишеля так, как он сам писал про других Мишелей…
И вдруг обратил на меня глубокие провалы своих глаз:
— Послушай, Феликс. Вот ты бы когда-нибудь взял и написал!
Он сказал это так, что я запомнил на всю жизнь.
Больше я его не видел: через несколько дней его насмерть забила на улице какая-то шпана.
Видимо, очень уж не захотелось им чувствовать себя жлобами. И они пошли навстречу его готовности погибнуть.
На похороны меня не взяли. Да и все равно его хоронили в закрытом гробу.
Первая передышка
До меня не сразу дошло, кого это Феликс называет Мишелем, — я думал, это какая-то пародия на Мишеля Синягина. Читать было даже забавно, пока я не понял, что потешается этот стервятник над классиком, мимо чьей музейной вывески я каждый день прохожу с некоторой гордостью, что и я оказался его соседом, пускай и через три десятка лет после его гибели. Ведь его смерть была убийством — запытали, заплевали…
Какой же надо быть безжалостной сволочью — собирать признания и мольбы, вырванные пыткой, и выносить их на потеху! Пошучивать, что распинаемый Христос пытался высвободить руку, когда ее приколачивали к перекладине! В груди у меня нарастала самая настоящая физическая боль. И какой-то странный зуд, от которого хотелось кашлять.
«Бить человека по лицу я с детства не могу», это хуже, чем себя. Но какое облегчение было бы отвесить Феликсу хор-рошую белогвардейскую пощечину!
А вот вышвырнуть его «Курятник» на помойку я почему-то был не в силах. Как будто остервенелая воля грифа вселилась в мою неумеренно отзывчивую душу. Сам я был еще не готов рвать мясо мертвых и выклевывать им глаза, но смотреть на это был уже готов. С болью, с отвращением, но готов.
Я сделал глубокий вдох, чтобы унять зуд в груди, но вместо этого закашлялся. И обреченно принялся за следующую главу.
Двойной выкрест
Следующий Мишель, сосед предыдущего по гордому Курятнику на Канаве, на первых шагах своего писательского творчества с нестерпимо выдающейся художественной изысканностью до крайности сильными мазками умел живописать людишек, я извиняюсь, чокнутых и ни на кого из нормальных граждан не смахивающих. Даже в некотором известном смысле диковатых. Он тоже происходил из не приспособленных к суровой материальной жизни бывших интеллигентов и по этой причине тоже заслужил той шутливой манеры, которую первый Мишель довел до непревзойденной превосходности в повествованиях о подобных никчемных личностях. Но, несмотря на такое неудачное с точки зрения эпохи реконструкции происхождение, все ж таки тоже сумел вписаться в писательскую литературную жизнь и среду. В ту же даже самую, что и первый Мишель, пижонскую компашку, которая присвоила себе вызывающее наименование, если не путаю, Виссарионовская братва. Хотя, в отличие от предыдущего, главного Мишеля, он в начале своей творческой дороги иной раз набирался такого нахальства, что живописал отклоняющимися и даже странноватыми личностями не каких-нибудь там недорезанных буржуев или мещан, а руководящих коммунистических товарищей. И притом даже еще и с фамилиями не особенно слишком привлекательными. Как вам, к примеру сказать, понравится такой вот, скажем, партийный деятель — бывший камер-юнкер Руманов? «Когда смеется — не может остановиться. Дрожит толстое лицо, дрожит толстое тело, ноги дрожат и руки». Или евойные помощники: «Замшалов — тонкий, и когда сгибается, то всегда слышен треск в суставах, как будто сломался человек. Чечулин, если бы не узкий френч, был бы толст, даже тучен, и когда он сгибается, то слышен тоже треск, но не в суставах, и кажется, что френч сейчас лопнет по шву».
И при этом они ответственные работники с таким вот возмутительным отношением к трудящимся массам: «Совсем разные люди Чечулин, Замшалов и Руманов, и только в одном все трое сходятся: рады они всякому случаю повластвовать над толпой, которую Замшалов называет безумной и дикой, Чечулин — легкомысленной и жалкой, а Руманов никак не называет из уверенности, что толпа создана для того, чтобы он жил хорошо и сыто».
И где только второй Мишель подобных дерзких линий и красок поднабрался? Он ведь родился и произрос в таком, я извиняюсь, еврейском семействе, которое целиком и полностью выкрестилось в русскую буржуазную культуру, может быть, возможно, даже еще и с секретным космополитическим прицелом на европейскую. Сколько его родню ни перебирай, всё будут попадаться под руку экономисты, публицисты, писатели, изобретатели, историки, поэты, музыканты…
Которые даже и отправиться, я
Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 111
