Не прихоть она, не чудачество, А древнее наше качество, Народа черта гражданская; А в ней — и раздолье лихачества, И тихая грусть славянская; И силы великой брожение, И буйное, и смиренное, И всех этих черт смешение Для русских обыкновенное.
Грусть нам она, и потеха, Грех наш, и наша праведность, Помощь нам, и помеха — Русская безалаберность.
И мысли, и их выражение были необычными. Нина слушала, пуская в ход свою наигранную мимику: то опускала глаза, то удивленно поднимала брови, то хлопала ресницами, то улыбалась, то опять становилась серьезной. Ребята принялись горячо обсуждать — правильно ли он написал, все ли выразил. Но Алеша не слушал, а только смотрел на Нину. Ему хотелось знать ее мнение, но он стеснялся спросить. Немного погодя она сама подошла к нему:
— Алеша, ты гениальный поэт!
Он смутился: даже при обычной для молодого поэта самовлюбленности, такого он не ожидал.
— Ну уж — гениальный. Скажи проще: тебе понравилось?
— Я потрясена.
И тогда она стала агрессивно охотиться за ним: садилась на лекциях рядом и показывала свои красивые коленки, а в общих разговорах звонко и немного развязно смеялась, привлекая его внимание. Когда он смотрел на нее, она играла глазами, зная: в такие моменты оторвать от нее взгляд трудно.
И Алеша влюбился, влюбленность ударила ему в голову впервые в жизни. Как любая первая любовь, она была безумной. Он и раньше был робок с девушками, целовался всего с двумя-тремя, да и то больше из любопытства. Его все больше тянуло испытать сексуальное наслаждение, но, влюбившись, он стал еще более робким. Нина чувствовала, что с ним происходит, и решила вдохновить его чувство. Она начала издалека:
— Алеша, конечно, ты умеешь писать стихи. А что ты чувствуешь, когда пишешь?
— Что чувствую? Наверное, поэтическое вдохновение.
— А что это такое — вдохновение?
— Как тебе это сказать? Это какой-то импульс особой энергии. Лучше всего об этом написал поэт Самуил Маршак:
У вдохновенья есть своя отвага, Свое бесстрашье, даже удальство. Без этого поэзия — бумага И мастерство тончайшее мертво.
Нина кокетничала:
— Но кроме вдохновения поэт должен еще уметь передавать чувство, — и добавила, понизив голос: — Ты уже испытывал настоящую любовь?
Алеша страшно смутился, покраснел:
— Настоящую — что ты имеешь в виду?
— Ну ты знаешь — настоящую…
— Н-н-нет, — он не хотел врать.
Она опустила ресницы и, еще понизив голос, сказала:
— А я испытала. Очень сладкое ощущение.
Алеша совсем потерялся: почему она в этом призналась, может быть, хотела сказать, что готова отдаться ему?
Хитрая и опытная Нина вдруг приблизилась к нему так, что он почувствовал ее упругие груди:
— А мне ты не хочешь написать стихи? Только с чувством.
Алеша замер от ощущения близости, тихо ответил:
— У меня есть стихи, посвященные тебе.
— Правда? Ты уже написал мне? Почему?
— А вот прочтешь, тогда поймешь.
Ей очень хотелось прочитать сейчас же, но у него не было их с собой. Он аккуратно переписал их на лекции и отдал ей два листка в конце дня, на прощание. Ложась спать, она взяла стихи и прочитала:
ВЕСЕННИЕ СТИХИ Нине
Чем ночи короче, Тем думы длинней, И стих мой отточен Весною острей;
Разбужен капелью, В ответ на призыв, Он верен апрелю До первой грозы;
А солнце запенит Весну через край, Ему он изменит И влюбится в май;
Когда же зарницы Погаснут с теплом, Мой стих сохранится Во взгляде твоем.
Нину охватывала сладостная истома: быть любимой поэтом! Были еще стихи:
Влюбленно я, приладившись к перу, Поэзией переполняю счастье, Но к музыке тобой рожденной страсти Я текста все равно не подберу;
Ты будешь, моя милая, права, Стихи мои оставив без вниманья; Спокойней мне — не слушать замечанья И радостно вымучивать слова;
Они и так не смеют воспевать Любви неоценимое участье, А критики суровое пристрастье Сумею я и в ласках угадать.
Засыпала она с улыбкой — он такой робкий, ни разу даже не пытался поцеловать ее. Но все-таки написал про ласки. Какую награду она предложит поэту? Она завоевала его, он будет первым в университете, кому она все-таки отдастся. Ее юные гормоны знали это лучше нее самой…
