Мне не надобен нов-высок терем, Я останусь в этой келейке; Уж я стану жить, спасатися, За тебя Богу молитися.
Эта песня Хромоножки — песня русской Души, таинственный символ ее сокровенного келейничества. Она молится о возлюбленном, чтобы он пребыл верен — не столько ей самой, сколько своему богоносному назначению, и терпеливо ждет его, тоскуя и спасаясь — ради его спасения. У Гёте Гретхен песнею о старом короле, когда-то славном на крайнем Западе, в ultima Thule, и о его кубке также обращает к отсутствующему возлюбленному чаровательное напоминание о верности.
Та, кто поет песню о келейничестве любви, — не просто «медиум» Матери-Земли (эллинские систематики экстазов и исступлений сказали бы «от земли одержимая»), но и символ ее: она представляет в мифе Душу Земли русской».
И вот ее-то предает Ставрогин, несостоявшийся Иван-царевич. Лебядкина, чувствуя перемену в Ставрогине, при последней встрече называет его самозванцем. Ставрогин поначалу и не обратил на это внимания, но прозвище это запомнил. Оно совершенно неожиданно всплыло в его сознании в разговоре с Верховенским, когда тот предложил ему роль Ивана-царевича:
«— Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам… Ну-с, тут-то мы и пустим… Кого?
— Кого?
— Ивана-царевича.
— Кого-о?
— Ивана-царевича; вас, вас!
Ставрогин подумал с минуту.
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. — Э! так вот наконец ваш план».
Примечательно и, конечно же, не случайно, что реакцией на предложение Верховенского служит слово, произнесенное Хромоножкой. Ставрогин окончательно осознает, что не быть ему Иваном-царевичем, воплощением Вечной Мужественности и Мировой Любви! «Заплачет Русь по старым богам», но не по силам Ставрогину сыграть их роль. Иван-царевич — это русский Эрос, воплощенная Любовь, но вот любить-то Николай Всеволодович никого не может — ни влюбленных в него женщин, ни преданную ему мать, ни восхищающихся им мужчин. Силы зла победили в его душе. Отметим одну странную особенность его ночной прогулки: все люди, с которыми он разговаривал, — Кириллов, Шатов, брат и сестра Лебядкины, Федька Каторжный — были впоследствии убиты. Подобно Дьяволу, он во время своего «погружения в Аид» (вспомним: тьма, дождь, грязь и увязание в ней на три вершка!) вынул из своих собеседников душу. Он — последний, с кем разговаривала перед смертью Лиза. «А помните, я вчера, входя, мертвецом отрекомендовалась», — спрашивает она Ставрогина в последнее утро своей жизни. С определенного момента все вокруг него начинает дышать смертью. Он — слуга Дьявола на земле, падший Иван-царевич, бесочеловек. Не забудем и то, что под именем «самозванец» в религиозных спорах неизменно фигурирует Антихрист.
В своем письме Даше Ставрогин написал: «Я знаю, что мне надо бы убить себя, смести себя с земли как подлое насекомое; но я боюсь самоубийства, ибо боюсь показать великодушие». Опять мотив трусости, правда, совершенно в ином контексте. И последняя попытка преодолеть «трусость»: исполнить то, перед чем спасовал Кириллов…
Наверное, самоубийство — закономерный финал жизни Ставрогина. Но если исходить из той начальной задачи, которую ставил перед собой Достоевский, вводя в действие Ставрогина, то на столь печальный закат его жизни можно посмотреть и по-другому. А именно: как на писательскую неудачу. Достоевский не сумел предугадать тип и характер человека, который в будущем сможет возглавить русский бунт, станет его «иконой». Сегодня мы знаем, что таковым оказался Владимир Ильич. Предугадать и предсказать его Федор Михайлович не смог. Хотя сам процесс художественного поиска образа будущего предводителя бунта оказался отнюдь не безрезультатным. Прочитав роман, мы должны были бы заключить, что революцию не возглавит ни аристократ, барич, ни абстрактный мыслитель вроде Ставрогина. Действенной и всесокрушающей окажется натура, сумевшая объединить в себе качества Ставрогина и молодого Верховенского. Ум, интеллект, обаяние и готовность к преступлению одного и хитрость, изощренность, нахальность и готовность убивать другого. Вот «адская смесь», которая взорвала и перевернула Россию. У Достоевского они пока еще существуют сами по себе, их дуэт не сложился в единое целое. Хотя оба уже слишком хорошо понимают друг друга. Ставрогин даже называет Верховенского «обезьяна моя». Но между ними пока пропасть: один из них не может жить с сознанием, что он организатор убийств.
