Мои друзья, они таковские — Пошли на раут к Константину, А в моего-то азадовского Всадили пуд пенициллина. Я распатрониваю коечку — Ни на бок лечь мне, ни на жопу, А переводит он на троечку, Хоть и пердит на всю Европу.
Стихи как бы предсмертные и потому пророческие, да они и действительно оказались пророческими. Формально рассорились мы с Азадовским, однако, из-за других, и произошло это несколько позже.
Сережа Гречишкин бросил пить. Произошло это — отчасти долгожданное — событие настолько внезапно, что всех ошеломило. Потому что Сережа был пьяницей запойным, а в запоях и патологическим. Выпивая со мной где-нибудь в крымском кафе, он ухитрялся, подойдя за очередной бутылкой, прихватить вдобавок пару-тройку стаканов прямо у стойки. Выпивал вдвое против этого за то время, пока его жена плавала до буйка. На поминках по моей теще он, очаровав всех присутствующих красотой и благовоспитанностью, пил только чай. Но вот отлучилась на минуту его супруга Дженевра. «Прошу прощения», — вкрадчиво сказал Сережа, наполнил чайную чашку водкой и осушил ее. «Еще раз прошу прощения», — и операция повторилась. «И еще раз прошу прощения». Едва он — за минуту — допил третью чашку, Дженевра вернулась в комнату, и Сережа расслабленно откинулся на спинку стула, кося под трезвого.
Впрочем, симуляция трезвости удавалась ему далеко не всегда: порой он буянил, а чаще всего лез в штаны, чтобы «показать Ванечку». Женщинам или мужчинам. И с какой, собственно говоря, целью — этого не понимал он и сам. Однажды — после какого-то вечера у Лаврушки — он ухитрился показать Ванечку Лаврушкиному тестю и моему любимому университетскому преподавателю профессору Павлову, причем сделал это на улице в двадцатипятиградусный мороз. Ванечка в стужу походил на младенческую пипиську.
(Впрочем, Сережа следовал в этом плане традиции учреждения, в котором тогда служил, то есть Пушкинского дома. Один из пушкинодомцев постарше любил выступать на тогдашних выборах в роли агитатора, причем агитировать ходил по квартирам в основном коммунальным. Собирал жильцов на кухне, закатывал двухчасовую лекцию о международном и внутреннем положении, подробно отвечал на самые каверзные вопросы. А когда те иссякали, восклицал: «А сейчас я вам своего Ванечку покажу!» И показывал. Его лекции так нравились жильцам коммуналок, что никто не доносил на него долгие годы. Потом, конечно же, донесли — и отправили в психушку. Гречишкин в пьяном виде обходился без лекций.)
В трезвом виде Сережа был образцом благовоспитанности, серьезности, основательности. Идеальный жених, муж, зять, отец, аспирант и тому подобное. Человек, как мне казалось, даже слишком правильный, слишком напряженно правильный — вот это-то напряжение и выстреливало в состоянии «легкого» алкогольного опьянения, после «полубутылки сухого», как бесстыдно лгал он потом Дженевре. В дальнейшем в его жизни случилось немало драматических перипетий, и он по большому счету так и не состоялся как крупный ученый, чего, несомненно, заслуживал и чего добился его друг, ученик и в значительной мере духовный сын А. В. Лавров, — не состоялся в основном по болезни, но и определенная вина все того же Лаврова, в своей обаятельной инфантильности дико эгоистичного, здесь имеется. Но мы были молоды (а главное, считали себя молодыми), естественно, может быть, даже биологически веселы, пьянство было каноном и нормой. И хотя всем хотелось, чтобы Сережа бросил пить, это событие застало нас врасплох и даже несколько огорчило. Как первый звонок, что ли.
А тогда я откликнулся на Сережину «завязку» стихами (точнее, акростихом), в котором, наряду с прочим, расписывал его любовные подвиги в пьяном угаре:
Кто Таню Павлову прощупал? Кто с Тони сутки не слезал? Кто Лены Генделевой купол — Девятый номер — осязал? Кто «Правоведенье» брюхатил? Ты был Геракл, пока не спятил!
Собственно акростих начинался сразу вслед за этими строками:
Геракл ты был, а стал говно, Решившись бросить пить вино, Ебаться на просушке с Дженой, Чураться дружеских забав, Икать от запахов пельменной, Шукать боржомчика, пожрав,
и так далее.
Любовные подвиги, описанные в стихотворении, были, разумеется, мифическими, хотя кое-кто из упомянутых дам и обиделся. Но вот, скажем, девочки из журнала «Правоведенье» (служа в котором Сережа и закрутил роман с ответственным секретарем — своей будущей женой Дженой) были настолько невинны, что, общаясь с Лавровым и видя, как он, архивный юноша, постоянно возится с лупой, называя ее, естественно, залупой, подарили ему на день рождения собственноручно изготовленный чехольчик с вышитой надписью «Саше для его залупы» — ко всеобщему восторгу, разумеется.
В перечне мифических Сережиных побед промелькнула у меня и строчка «Кто ключик к азадовской целке?» (А дальше следовало:
Сережа, вы в своей тарелке? Сережа, вы в своей тарелке Уныло ели трезвый груздь — И всю столовую на Стрелке Обуревала ваша грусть: Сережа хер горчицей мажет, Но никому его не кажет!)
Константин Маркович Азадовский обратился ко мне за необходимыми разъяснениями.
— Странно, Костя, — сказал я ему, — что вы, всю жизнь занимаясь историей поэзии, так и не научились нормально реагировать на стихи, имеющие быть творимыми на вашем веку, можно сказать, у вас на глазах.
