Глава 35
Крот
Берлин, 24 апреля 1922 года
Зазвонил будильник: 2 часа 15 минут ночи. Никита Никитович Толмачев в полной темноте привычным движением остановил прерывистый звон, включил ночник под розовым стеклянным колпачком на стуле возле кровати, толкнул в бок Дарью:
– Вставай. Пора!
Дарья не шевелилась.
– Вставай, говорю!
Дарья перевернулась на спину, прошептала еле слышно: «Крот…» Однако села, потерла глаза руками, потянулась за халатом, висевшим на спинке кровати.
Шел уже четвертый год, как Никита Толмачев и Дарья жили в доме, принадлежащем Хельге Грот, в дешевой квартире на первом этаже. Впрочем, не Толмачев – Отто Штойм, немец русского происхождения, бежавший в восемнадцатом году от большевиков со своей русской женой Дарьей, Дархен, как ее называли соседи и женщины во дворе. Дарья уже сносно говорила по-немецки, правда с чудовищным акцентом. Впрочем, разговаривала она мало, по необходимости, потому что была (или стала?) нелюдимой, замкнутой. Она располнела, совершенно не следила за своей внешностью, ее любимым занятием был сон…
За эти годы лишь одно событие ворвалось в ее жизнь и потрясло душу. Весной 1920 года Дарья забеременела. Она не хотела иметь детей от Никиты – и вот не убереглась. Однако Дарья неожиданно для себя ощутила прилив новых сил, радость, которая до краев переполнила ее. «Пусть будет девочка, – счастливо думала она. – Доченька. Назову ее Евдокией, в память о матушке». И что удивило Дарью – это преображение Никиты. Узнав новость, он впал в неистовство от радости.
– Сына! Хочу сына! – кричал он, сжимая женщину в каменных объятиях, и лицо его пылало. – У меня будет наследник! Дарья, озолочу! Королевой будешь. Сына! Роди мне сына!
Он действительно окружил свою… кого?… не то жену, не то сожительницу… заботой, ни одного грубого слова, каждое утро начиналось вопросом:
– Как ты себя чувствуешь, радость моя? Чего сегодня покушать хочешь?
Дарья недоумевала, но и радовалась одновременно: «Может быть, дитя его образумит? От этого золота окаянного отвратит?»
На пятый месяц в комнате Отто Штойма и Дархен появился доктор в пенсне, с острой бородкой, с цепкими холодными пальцами.
– Самый знаменитый, – шепнул Дарье на ухо Толмачев. – Профессор, светило. У него в клинике рожать будешь, там все по последнему слову.
– Да на кой? – попыталась возразить Дарья.
– Не перечь! – перебил прежний Никита. – Чего ты в медицине понимаешь, дура! Это тебе не деревня Рузово – Европа!
Медицинское светило, облачившись в белый халат, внимательно обследовал беременную женщину – прослушал, прощупал (Дарье хотелось оторвать от своего большого живота холодные острые пальцы) – и наконец сказал, обращаясь к Никите:
– Конечно, не гарантирую на все сто процентов, но восемьдесят пять… Даже девяносто – мальчик! Ждите сына, господин Штойм!
Дарья увидела глаза Никиты: в них смешались восторг и какое-то черное безумие. В клинику к профессору Карлу Лотберу она попала за две недели до предположительного дня родов, ей сказали: «Профилактика. Для сохранения плода». Дарья и слов-то подобных не знала. Действительно, две недели за ней следили несколько врачей: анализы, специальное питание, какие-то лекарства. Все время хотелось спать. Схватки начались ночью, вернее, под утро: уже чуть-чуть посветлело окно в ее одноместной палате. А дальше?… Дарья только помнила, что тело ее, терзаемое болью, как бы само, без ее участия и воли, билось в судорогах, пока ее везли по длинному коридору. Потом – яркая вспышка лампы прямо в лицо, склонившиеся над ней лица, все одинаковые: в белых шапочках, с белыми повязками на ртах. Что-то острое вонзается в изгиб левой руки. Не больно, но холодно, сразу начинают неметь пальцы. И – все. Провал.
Когда она открыла глаза, то первое, что увидела, было окно в ее палате. За ним стояло низкое солнце, слепя ярким светом. Дарья зажмурилась. Ощущение пустоты, легкости во всем теле, даже невесомости: оттолкнуться руками от кровати и – полететь. «Да что же это со мной? Где я?» Рядом кашлянул Никита – и все сразу вспомнилось. Дарья открыла глаза, Никита сидел рядом, на белом стуле, подобрав под него ноги, и лицо его казалось застывшим, будто вырубленным из дерева.
