«Пусть в этом имени хранится, Быть может, целый мир любви… Но мне ль надеждами делиться? Надежды… О! они мои, Мои — они святое царство Души задумчивой моей… Ни страх, ни ласки, ни коварство, Ни горький смех, ни плач людей, Дай мне сокровище вселенной, Уж никогда не долетят В тот угол сердца отдаленный, Куда запрятал я свой клад».
После всех этих письменных объяснений и стычек Парамов уехал подлечиться в кардиологический санаторий, в вежливой форме известив об этом Юльку.
Глава двадцать седьмая
Французская защитаС ужасающей ясностью Юлька поняла, как трудно ей будет справиться с угнетающей тоской, вызванной отсутствием Парамова. Иногда во сне она ощущала на себе призрачный укор в устремленном на нее взгляде, и уже не знала, кому он принадлежал — Парамову или Волжину.
Та же смуглая кожа, тот же ежик посеребренных волос, те же черные глаза. Оба курят. Только губы другие, у Стаса они твердые, властные и ласковые в поцелуе, у Игоря с виду чувственные и добрые, но какие они в прикосновении, Юлька представить себе не могла. Возможно, жесткие и нетерпеливые.
«Лу, объясни мне, что происходит? — обращалась Юлька к пришедшей к ней во сне девушке, ставшей за время написания романа очень близкой и родной. — Мне иногда кажется, что самое лучшее, что есть в Стасе, внедрилось в Игоря. И эта часть волжинского «я» терзает меня, отталкивая и притягивая.
— А тебе не приходило в голову, что Парамов — его двойник, всего лишь отображение, закованное в цепи условностей? Тебя потянуло к Игорю, потому что в нем много общего со Стасом. Хотя они и очень разные. Что-то близкое к тому, что было между тобой и мною, скованной рамкой зеркала. Ты выпустила меня из неволи и взяла самое лучшее, что было во мне, и воссоединила два «я» в одно.
— Я тебя не понимаю. Разве можно провести здесь какую-то аналогию?
— Можно. Расскажи, что ты чувствуешь к нему?
— Странное это чувство. Я злюсь от того, что не могу его расшевелить, но не могу не восхищаться его умом, его талантом, его бесстрастностью, его выдержкой.
— В равнодушии немалая доля жестокости, — заметила Лу. — Как можно восхищаться хорошо завуалированным эгоизмом?
— Он сам страдает от этого. Он, как Печорин, — страдающий эгоист. В нем каким-то удивительным образом уживается тихая нежность и бунтарский дух, который ужасно мучает его, может, даже раздирает. Парамов просто озадачивает меня своими поступками. Великая разница между тем, чего бы он хотел, и тем, что может сделать. Вполне отдавая себе отчет в этом, он презирает себя за трусость и все-таки продолжает трусить.
— Сколько же в тебе терпения! — поразилась Лу.
— Я думаю, что, повстречав однажды что-то очень родное и близкое и утратив это, человек пытается найти нечто похожее. В памяти остается все самое лучшее, и худшим мы довольствоваться уже не хотим. С годами, сознавая человеческие недостатки и даже пороки, мы осуществляем отбор. Мне представляется это так. Когда мы перебираем собранную с кустов малину, то червивую или порченную выбрасываем. Есть люди, способные собирать сразу хорошие ягоды, не срывая плохих. Но они при этом спешат, и даже у них в лукошке оказывается несколько червивых.
А Игорь срывает ягоду слишком медленно, тщательно отбирая только чистые и лучшие. Но сам есть такие ягоды не хочет, потому что не уверен в том, что они вкусные. Не с чем сравнить, плохих он не отведал, а хороших отведать не решается.
