Зачем кулачить мужика? Пашет, сеет хлебушко. Раскулачить бы ЦК — Посветлеет небушко…
Звучно высморкался, плюнул в сторону обрушенного яра:
— …Отольются волку овечьи слёзы… Чё вы, окна, вылупились? Слушайте, слушайте Васькину правду-матку…
За ворота выскочила Октябрина, крикнула:
— Вася, сюда!
— Завсегда готов, Красный Октябрь, выполнить твои поручения.
— Ты чё горланишь против власти?!
— Частушки… народные… не боись — мы их давно поём.
— Сейчас чинов разных понаехало — заберут.
— Пусть забирают. Ваське тюряга не приелась… там — зона, тут зона…
— У меня, Васенька, беда — вояку-то нашего привела из больницы — он памяти лишился. Избу не узнаёт, меня Варварой называет…
— Дело поправимое, — заверил Губошлёп, — вылечу.
— Каким способом?
Вот таким.
Подойдя к воротному столбу, жваркнул по нему ладошкой.
— С ума сошёл…
— Зато воин в ум войдёт… У меня кореш был: запился, ум набекрень… ерша от карася перестал отличать. Звезданул ему по затылку — извилины кое-какие выправил и порядок… Красный Октябрь, у нас телевизоры, холодильники от встряски оживают. Мозги тем более… Как войдём — ты сразу время останови: хайластые у тебя ходики. Операцию буду проводить в полной тишине. Нальёшь потом?
— Не вопрос…
— Тогда пойдём хирургией заниматься.
— Ой, соседушка, боязно мне.
— Не бзди, кума — лечение проверенное.
Заговорщиков Натан Натаныч встретил чистым, осмысленным взглядом.
Узнал Василия, Октябрину, прыгнувшего на постель Дымка.
— Словно очнулся… недавно была палата, сейчас знакомая комната. Ходики в чувство привели.
Васька осклабился:
— Фронтовичок, я тебя телепатически вылечил: испугался, небось, подзатыльника?
— Не понимаю.
— И не поймёшь… надо закончить академию народного хозяйства или на зоне попотеть. — Доставай заначку, Красный Октябрь! Будем выздоровление праздновать.
Напуганная хозяйка глядела подозрительно на гостя: сердце находилось в объятиях житейской тревоги.
Снайпер уловил чувство растерянности.
— Не беспокойтесь обо мне. На меня иногда что-то находит… лунатиком не был, но испытываю чувство полуотрешения, замутнённости сознания. Реальный мир перестаёт существовать… кто-то тянет в прошлое.
— Меня в него двумя арканами не затащишь, — Василий, словно заправский массажист, сильными пальцами разминал ветерану шейные хрящи. — Прошлое — злое существо… молодыми да сопливыми мы творим в нём невесть что…
— Философ, шею не сломай больному.
— Он здоровее нас. На такую бычью шею не вдруг ярмо подберёшь.
— У меня, Василий, душа обессиленная…
— Знамо: настрадался на войне, повидал такого ада.
— На войне и на миру опоганенном…
Хозяйка сомневалась: выставлять-нет заначку… Оба во хмелю… Васька частушки непотребные горланит.
Телепат местного значения прочитал мысли Красного Октября:
— Ставь, ставь крем-соду.
— Частушки про власть орать не будешь?
— Про какую власть — на которую хочется кучу накласть? Такую ошпарю частушками.
Льётся кровь народная — Наверно, беспородная. Самодуры красные Для страны опасные.
…Культ морды давно осудили…
Плачет русская земля — Все злодейства из Кремля. Знаем мы врагов народа. И в Кремле не без урода.
Ветеран Великой Бойни вслушивался в песенный настрой. Сливались на лбу морщины… отблески далёкой муки проблескивали в прищуренных глазах. Разряд памяти не пробивался сквозь толщу годин.
Где-то в лабиринтах извилин отложился запретный текст частушек, но Воробьёв, утомлённый грузным временем жития, не мог припомнить точки отсчёта дней услышанного фольклора. Из мучительного состояния погружения в прошлое вывел Губошлёп:
— Их давно поют в Колпашино… не косись, Красный Октябрь, не пугайся красных… сейчас правят серо-буро-малиновые… Устроили гады вторую смерть землякам через утопление…
