Березынька кудрявая, Кудрявая, моложавая, Под тобою, березынька, Все не мак цветет, Под тобою, кудрявая, Не огонь горит, Красные девушки, Во кругу стоят… – Во клугу стоят, – послушно повторяли шепелявые «красные девушки», кому еще много лет оставалось до участия в настоящем ярильском хороводе.
Вышгородские отроки тосковали и вздыхали. Давным-давно между князьями и местными старейшинами положили твердый ряд: отроки на игрища не ходят, с парнями не дерутся и девок не портят. Вот если кто выслужится и разбогатеет настолько, что надумает жениться, тогда милости просим, сватайтесь, мы вам дадим невесту, какую сами выберем. Многие так и делали, и за три-четыре поколения их дворы образовали вокруг детинца несколько улиц. Разбогатевшие оружники частью ходили в воеводах, частью подались в купцы и развозили по Руси товары, доставленные княжьими людьми из греков.
Молодые же пока маялись бездельем, хотя воевода и старался занимать их упражнениями и разными работами, как мог.
– Матушка, так что князь на это лето решил? – то и дело спрашивали Эльгу отроки и их старшины. – Куда пойдем-то?
И довольно скоро, еще до Ярилы Сильного, княжьи замыслы прояснились.
Святослав сам приехал в Вышгород. Людей привел немного: только Икмошину ватагу.
– Ну, что там, в Киеве? – первым делом спросила Эльга, едва обняв сына. – Прияна как?
Святослав явился все в той же рубахе швами наружу: иной «печальной сряды» он не признавал. Но вывернул он рубаху после смерти младенца, и Эльга боялась, не появился ли у него новый повод для «печали».
– Все утихли. Говорят, ты идола своего назад к грекам отправила, – усмехнулся Святослав, но вид у него по-прежнему был мрачный. – Это, я думаю, Свенельдич постарался.
– Жена-то как?
– Лихорадит ее. Не сильно, но так… поколачивает. Честонегова боярыня ее чем-то поит. Ест как младенец: молочка, творожка… Я ей говорю, Ярик больше тебя съедает!
– А дитя как?
– Дитя хорошо! – Лицо Святослава впервые прояснилось.
– Кто за ним смотрит? Может, я бы взяла его пока…
– Нет, Прияна не отдаст. Дивуша смотрит.
Эльга кивнула, успокоенная: Дивуша, жена Асмунда, привыкла глядеть за хозяйством молодого князя и вновь явилась на службу, когда настоящая хозяйка слегла.
– Я могу уже вернуться? Если стихло все.
– Да я думаю, можешь… – протянул Святослав, будто не придавал этому большого значения. Сев на лавку, он зажал ладони меж колен. – Ты мне вот что скажи…
– Что? – с тревогой спросила Эльга.
– Есть чего-то, чего я не знаю? – Святослав поднял голову и пристально посмотрел на нее. – О чем с греками толковали, мне мужики рассказали. – Под мужиками он разумел Мистину, Алдана, Одульва и прочих послов, спутников Эльги. – Но ты говорила с царем наедине, потом с царицей. Что они на самом деле хотят от нас? Почему вы с чем уехали, с тем и вернулись… только и прибытка, что бобров и соболей на твоего идола каменного выменяли?
Эльга сложила руки и глубоко вздохнула, раздумывая, с чего начать.
Вскоре после ее беседы с василиссой Еленой в палатион Маманта явились два посланца от логофета дрома: Родион и Порфирий. Оба носили звания спафариев, и Эльга, зная, что сан этот не из больших, сама к ним не вышла, а велела беседовать Мистине, Алдану и кое-кому из послов. Подчиненные Артемия доложили, что синклит, обдумав и обсудив высказанные архонтиссой Росии пожелания, поручил им передать ей следующее предложение. Василевс и синклит повелят своим посланцам сопровождать людей архонтиссы для переговоров с западными печенегами и окажут помощь в заключении союзного договора, по которому степняки поклянутся не нападать на русских купцов и не тревожить подчиненные киевскому князю земли на то время, что его воины проведут на службе у василевса.
– Кто будет давать нам залоги исполнения этого договора? – спросил Мистина.
– Вы получите заложников от печенегов. И те останутся у вас на все время, пока ваши воины не вернутся в Росию.
– Мы передадим предложения синклита архонтиссе. Возвращайтесь за ответом через день.
Вечером на «верхней крыше» собрался собственный «сиклит» Эльги, состоящий из ее родичей и послов прочих князей. Днем по-прежнему давила жара, не позволявшая покидать мраморную тень палатиона, однако к вечеру теперь наступало облегчение, с моря веяло прохладой.
– А у нас уже снопы возят… – вздыхали послы.
– Первый желтый лист полетел… Глядишь, умиляешься: будто березки плачут, с теплом прощаясь.
– Журавли летят, курлычут…
– И гуси клиньями – смотришь и мнится, будто сими клиньями и тебе боги путь кажут в дальние края…
– Эк без леса-то жить тоскливо! – воскликнул Зорислав, посол князя Видяты из Шелонь-городца. – Тут одни скалы, да кусты, да пустыри – тьфу! Не деревья, а срам один. Верите, всяку ночь мне бор сосновый снится…
По лицам послов было видно: они не только верят, но и сами скучают по родным лесам, даже если и не все осознают это.
