Да будет благословенна между женами Иаиль, жена ХевераКенеянина, между женами в шатрах да будет благословенна!Воды просил он: молока подала она, в чаше вельможеской принесла молока лучшего.Левую руку свою протянула к колу, а правую свою к молотуработников; ударила Сисару, поразила голову его, разбила и пронзила висок его.К ногам ее склонился, пал и лежал, к ногам ее склонился, пал; где склонился, там и пал сраженный.В окно выглядывает и вопит мать Сисарина сквозь решетку:что́ долго не идет конница его, что́ медлят колеса колесниц его?Умные из ее женщин отвечают ей, и сама она отвечает на слова свои:верно, они нашли, делят добычу, по девице, по две девицына каждого воина, в добычу полученная разноцветная одеждаСисаре, полученная в добычу разноцветная одежда, вышитая с обеих сторон, снятая с плеч пленника.Так да погибнут все враги Твои, Господи!
Чудо что за ритм. Воображаю себе: семнадцатый век; сидят наши английские епископы-переводчики (а ведь тогда епископов регулярно сжигали на кострах – то за веру, то за неверие во что-то) и складывают эти строки. К ногам ее склонился, пал и лежал, к ногам ее склонился, пал; где склонился, там и пал сраженный. Не знаю, что там было в оригинале на иврите, но у нас ударные слоги и короткие слова звучат как удары молота, как удары топора, и все же строка поет… Уходят эти ритмы и фразы из нашей повседневности. Моя мама, когда открывала холодильник, всякий раз говорила: «Вот масло в чаше вельможеской». Когда я наткнулась на это выражение в Библии, оно сразу встало на место, будто кусочек складно́й картинки. Давно это было. И холодильник был наш первый, только-только купленный. А во время войны молоко и масло у нас хранились в глиняных горшочках под мокрой кисеей, обшитой по краю для тяжести глиняными бусинами, красными и синими.
Для рекламы «Гренадина» я заказала шатер из красного шелка; по искрящемуся песчаному полу свет пускал роскошные красные омуты. Чуждый нормам политкорректности пустынный воитель наливал алый сок из венецианского на вид кувшина для кларета. На низком столике стояла чаша вельможеская, а в чаше высилась и закручивалась спиралью горка чего-то мягкого и белого, как сметана, в отблесках розового света. Моя помощница Лара, которая очень хочет меня подсидеть, говорит, что такие образы уже не годятся. У людей сегодня совсем не те ассоциации с пустынными воителями и с полоненными бледными девами. А когда я добавила, что еще поиграла с образом Персефоны – аллюзия на то, как она со своим темноликим мрачным Аидом ест в подземном мире гранатовые зерна, – у Лары на лице изобразилось недоумение. Рядом с маслянистой горкой у меня стояла замечательная тарелочка с гранатовыми зернами – чаша пускай не такая вельможеская, но даже побогаче… влажные кусочки розового желе. Не стоило говорить о Персефоне: Лара окончательно поняла, что я все, выдохлась, – бывший человек, отягощенный культурным балластом. Надо было изложить ей другую мою задумку – с ручными гранатами. Они ведь называются гранатами, как «Гренадин», потому что похожи на гранат, а внутри – детонирующие зерна. Какая вкусная метафора: потоки алого сока, взрывы убийственной чувственности, потоки алой крови. Нет тут никакой особой привязки, просто мозг у меня так своеобразно работает. В Кембридже мне дали диплом с отличием; я там сочиняла структуралистские эссе в духе Уильяма Эмпсона: распаковывала сложные, многокомпонентные метафоры. «Распаковывать метафоры» – это современное выражение, мы так не говорили; можно было бы сделать фильм о том, как вскрывают бархатный шар, и весь экран заполняют потоки алого шелка и света, – вот только для какого клиента? Странно быть бестолковым поэтом, который не пишет стихов, а только снимает рекламу напитков. Мне нравится. Весело. Правда, в последнее время немного пугает.
Так вот, Иаиль. Почему я о ней вспомнила? Метафоры. Я знаю – и всегда знала, – что, когда вталкивала острие карандаша в бумагу, смутно чувствовала какую-то симметрию. Карандаш, кол. Еще один образ без привязки, как граната. Вталкивала, без толку. А еще я знаю, что стоит мне вспомнить о том всполохе яростного цвета, как перед глазами, словно послеобраз на сетчатке, начинает маячить другой – мутный и жуткий, цвет грязно-желтой густой горчицы, цвет нашей тогдашней скуки. Мы были не то чтобы несчастные девочки – мы были ухоженные, вежливые и смышленые девочки, но нам было скучно. Даже трудно сейчас припомнить те годы. Все здания были двух цветов: зеленого или бежевого. А форма состояла из сарафанов цвета молочного шоколада с темно-песочными блузками и коричневыми – как мы тогда добродушно говорили – негритосовскими галстуками. И вряд ли кто-то из нас вкладывал в это слово – негритосовский – оскорбительный смысл: просто цвет так называли. Невинность, неискушенность, скука. Странно, как теперь я боюсь написать, что мы и вправду использовали это слово – без задней мысли. Все это было так давно, что нас осудят, даже не представляя себе толком нашу жизнь. Бурные события происходили только в книгах. Джен Эйр в сцене с горящими занавесками и как ее наказывали в красной комнате (я сняла фильмы с обоими этими образами: на тему страхования от пожара и детской мебели); Айвенго на рыцарском турнире; Робин Гуд со своим луком в отсветах золотого сквозь зелень; побег негритянки Элизы через замерзшую реку Огайо; волки и нарвалы, вулканы и цунами – бурные события происходили только в книгах, и ничего, совсем ничего в нашу повседневность не просачивалось. Мы жили в дотелевизионную эпоху, и нас – точнее, всю безысходность нашей скуки – не смогут верно себе представить те, кто рос с волшебным фонарем, с волшебным окошком в мир, с этим ящиком Пандоры в углу гостиной/залы/большой комнаты, из которого к нам проникают искушения, и чужие переживания, и знание, и образы мест и людей. Сейчас у молодежи вошло в моду ностальгировать по тем сказочным временам, когда члены семьи, вместо того чтобы сидеть и смотреть телевизор, только и делали, что общались; когда люди занимались рукоделием, играли в подвижные игры. Не спорю: бывало. До сих пор физически ощущаю, как здорово прыгалось на дворе через скакалку. А какой насыщенной жизнью жили мои игрушечные свинцовые пони! Но в основном – если не брать книги – вспоминается затхлая скука, темная духота, которая смазывала очертания, скрадывала образы и не давала даже вообразить себе горизонт.
