Прости меня. Я на лодке.
Я поднял взгляд. И увидел, как лодка посланника-ломбардца движется по Босфору к другому берегу, к лагерю узурпатора. К Пере.
32
Я сразу решил, что она ошиблась в третий раз, оставив меня, и это оправдывало мое намерение ее преследовать. В мои планы не входило помешать ей вернуться домой, хотелось лишь убедиться, что она добралась туда благополучно. Это очевидно. И очень благородно с моей стороны.
Я спрятал инструменты под деревом, с трудом спустился по косогору к воде и с помощью денег, полученных от Дандоло, попытался подкупить венецианца, чтобы тот переправил меня через Босфор на своем баркасе. Договориться не удалось. Тогда я предложил продать мне баркас, но у меня не хватило денег.
Я попытался броситься за ней вплавь, хотя плавать не умею; надеялся, что христианское милосердие заставит какого-нибудь венецианца выйти в море на лодке, чтобы спасти меня, а уж потом как-то сумею направить лодку на тот берег.
План провалился: христианское милосердие не было запланировано на сегодня у венецианцев. Я барахтался в воде, отчаянно пытаясь уцепиться за какую-нибудь ветку, течение несло меня за поворот, а потом ударило прямо о швартовый столб, к которому была привязана веревка, закрепленная другим концом на скале. Веревка была скользкой, но прочной. Перебирая ее руками, глотая морскую воду и часто наталкиваясь на рыбу, я сумел вернуться на каменистую землю. Долго потом сидел на берегу, тяжело переводя дух, отрыгивая воду, хлюпая носом и стараясь не жалеть самого себя.
Когда сердце несколько умерило свой бешеный стук, я попытался решить, что делать дальше. Отто и Грегор все еще пировали, но наш шатер обязательно обыщут, как только Бонифаций хватится Джамили. Возвращаться в шатер не было смысла.
Если хорошенько подумать, мне вообще не стоило никуда идти, пока я напоминал своим видом геккона-утопленника. Стояла немыслимая жара. Пришлось лечь на камни и вытянуться, сначала на спине, а потом на животе, чтобы высохнуть. Когда дал о себе знать голод, я поднялся и, прилагая немалые усилия, цепляясь за обнаженные корни и свисающие ветви, забрался по зеленому холму на самую вершину, с которой открывался вид на Босфор и город. Оттуда уже легко было добраться до окраины армейского лагеря.
Я подумал, что теперь в моем положении прятаться бесполезно, и отправился прямиком во дворец Скутари. Все равно мне было нужно знать, что там происходит. Для охранника у боковых ворот у меня был готов предлог — мол, забыл во дворце ребек.[29] Охранников оказалось двое — один снаружи, другой внутри. Тот, что дежурил снаружи, послал за ребеком мальчишку-пажа, а мне велел подождать.
— А тебя здесь раньше не было, — сказал я охраннику, завязывая разговор.
— Весь караул поднят по тревоге. Не слышал? Узурпатор похитил принцессу!
Разумеется, не нашлось дураков, чтобы в это поверить. Я попытался изобразить ужас.
— Когда же это случилось? Я ведь только что оттуда!
— Час назад, — авторитетно заявил охранник. — Как раз когда закончился пир. Ее забрал посланник. Но мы все равно обшарили лагерь на всякий случай, если у того был помощник среди наших.
— Грегор Майнцский? — поинтересовался я, чтобы прощупать почву.
Парень покачал головой.
— Нет. Он в это время пировал с маркизом. Хотя не исключено, что тут замешан его брат.
— Разве брата за столом маркиза не было?
— Брат давно сожительствует с любовницей Бонифация, — ответил охранник, будто это что-то объясняло.
— Она и была его сожительницей с самого начала, — сказал я, лихорадочно думая, как бы проскользнуть мимо него. — Хотя все равно вот уже целый месяц у брата нет возможности переспать с ней.
