., г. Тверь
Строители
«В нашей конторе все стены зеленые – просто тоска смертная. Я в ней уже 16 лет работаю, здесь и на пенсию вышла, а стены все те же. Девчонки губы кривят, когда впервые приходят, но что им, шалавам, нужно – только гулянки на уме. А я женщина степенная, дородная, да и лет мне многовато, вот и отношусь спокойно, хотя и взаправду никакого удовольствия.
Вот пришли к нам маляры – Петрович и Михалыч, – оба в возрасте, Михалыч с наколками, но степенные, правильные мужчины. Оба среднего роста, коренастые, солидные люди. Пьют в меру и только после работы, да и то, если я им поставлю. А как не поставить, когда они работают на совесть, как в прежние времена, матюками не кроют, поглядывают ласково. Конечно, в основном на шалав глядят, те все задом вертят – им-то все равно перед кем изгаляться, но маляры марку держат, не поддаются.
А я, как завхоз, вокруг них раза три на дню прохожу – не надо ли чего. Они так попросту, по-нашему, если что – ко мне. Я-то в мини не хожу, но все материальные дела на мне. Мне в мини ни по возрасту нельзя, ни по здоровью. Еще при Хрущеве травму получила, нога плохо срослась, хожу-переваливаюсь. Меня муж, Царствие ему небесное, ласково «уточкой» кликал, а когда серчал, то «хромоножкой».
Вот мы раз остались после работы, шалавы по домам разбежались да по хахалям, а Михалыч с Петровичем еще заканчивали. Мы усидели бутылочку, потом еще одну, Михалыч куда-то вышел, а Петрович стал со мной заигрывать – шутя, конечно. Кончились наши шутки на диване в директорском кабинете, я все в натуральном виде, а на Петровиче только майка. И так он меня оглаживает, так тетешкает, так баюкает, что я вся расплылась как шалава и только успеваю ему отвечать. Вот не думала, что такой мужчина солидный на ласку способен, мой муж, на что уж правильный был, а никогда меня не баловал. А этот и тут погладит, и там поцелует, где тронет, там все огнем горит. Я уж 2 раза забывалась, а он все наяривает, а к главному не переходит.
Я ему намекаю, к себе притискиваю, но он смеется, говорит, еще не наигрался. А потом все-таки я его на себя затащила, так он, как мой покойный, в полминуты управился. Даже жалко стало, что уже конец. Но он не отпускает, говорит, помойся да опять приходи, и платье не отдает. А мне уж приспичило, все-таки немолодая, так нагишом до кабинки добежала и обратно.
В кабинете темно, но диванчик-то я и на ощупь отыщу, где дроля лежит. Только к нему под бочок, он пару раз провел, где надо, опять все загорелось, он и оседлал. И так погнал, что я света белого не взвидела. Я раз забылась, второй, а он все наяривает. Я и третий раз, и еще, и еще, наверно, полчаса так изматывалась, а миленку все мало. Я уж и говорю: «Петрович, не надрывайся, сыта я (хотя, конечно, еще бы и еще наслаждалась)». Он смеется тихонько и продолжает. Такое со мной творил, что слава богу, что темно было, а то бы со стыда сгорела. А потом вдруг как зарычит, как задергается, я испугалась, что совсем помрет. А это он так забывается.
Ну, лежим мы, я ему пот со лба утираю, да что-то мне странным кажется. Сердце захолонуло, лампочку включаю, а это Михалыч. Ах, думаю, охальники, совсем за шалаву считают, как начала орать, а он лежит, глядит и усмехается. Потом потянул за руку и уложил рядышком. Я чего-то присмирела, а он снова как завел свою шарманку, так я и провалилась. И проваливаюсь, и проваливаюсь, сколько, уже и со счету сбилась, а когда опять в себя пришла, лежит рядом Петрович и гладит меня, и щупает.
