Четвёртый разговорЕкатерина Андреева: Расскажите, что вы думаете о фотографии как о новом способе видения.
Василий Кондрaтьев: Вы думаете, что способы видения вообще могут быть новыми? Разумеется, это может стать новостью… Вроде тех, с помощью которых массмедиа предохраняет нас от разъедающей болезни реального. Новый «Стиморол», на этот раз без сахара. Но вкус не бывает неповторимым и устойчивым одновременно.
Мне было бы приятнее начать и поговорить о фотографии как о способе воспитания. Поскольку по идее само фотографирование предполагает путешествие, вояж, фотографические снимки на память и так далее. Надо сказать, что наиболее популярные фотографические шедевры рубежа веков связаны с иссякающим ароматом гран-тура.
Когда-то в веке XVII и XVIII путешествие было системой образования. Путешествовали от университета к университету, от одного прекрасного произведения искусства к другому. Потом необходимость в этом отпала. Меня фотография всегда интересовала скорее как категория опыта, а не взгляда, смотрения. Фотография избавляет нас от очень многих усилий, например, от того, чтобы перебираться куда-то, чтобы увидеть что-нибудь вживе. Сколько бы я ни смотрел на фотографии, мне всегда казалось, что они связаны с очень важной для европейского человека проблемой подлинности. Ощущение того, что называется «настоящей вещью», попытка поймать эту вещь, зафиксировать, заставить её ожить. Поэтому отношения фотографии с изобразительным искусством начинаются с фотографирования каких-нибудь «живых картин». То есть с попытки представить и подтвердить их «вживую». Фотография никогда не сможет избавиться от иллюзии подлинности происходящего. Фотография – это выражение нашего желания получить то, что мы хотим, что нам нравится, в живом, подлинном виде. Желания, которое никогда не сбывается, разве что очень накоротко.
Появление фотографии в бытовом обиходе как раз совпало с идеей позитивистского мира, с идеей зримости и реальности абсолютно всего. Я имею в виду и позитивистскую науку и, с другой стороны, спиритов, оккультистов и так далее. Какой-то такой странный образ мира, который абсолютно понятен, абсолютно доступен и абсолютно подвержен фотографированию, пониманию, который может познаваться преимущественно зрительным образом. Интересно, какое место в этом пугающем мире занимают такие выморочные вещи, как воспитание, образование, тот же гран-тур?..
Когда я прохаживался на одной из выставок в «Новой академии», то пытался прочертить для себя какую-то линию, которая ведёт от путешествий средневековых учёных или схоластов до обязательных поездок какого-нибудь малообразованного английского или датского недоросля в Италию. Эта линия ведёт к сексуальному туризму, который появился в конце прошлого века и процветает до сих пор. Забавно, что путешествия были обречены на то, чтобы выродиться из прославленной метафоры человеческого существования в преследование удовольствий. Это касается не только секс-туров, но и любых спортивных путешествий, типа ралли Париж – Дакар.
Недоросли уезжали в гран-тур, чтобы приобрести все необходимые им знания вживе, на месте, на самом деле. Это замечательное европейское свойство искать the real thing, посвятив жизнь логическому доказательству её существования… Англо-немецкий педантизм, который определил чудесную атмосферу того притона, каким в начале этого века были Таормина и Капри, Танжер и Александрия, миры Гледена и барона Корво, Пола Боулза и Лоренса Даррелла… Вы знаете, сказав «фотография», трудно не добавить «на память». Посмотрите на этих мальчишек, припомните все тела и ласки, которых всегда было мало, потому что в этом и заключается правда классического искусства. Оно просто обязано идеализировать, чтобы удовлетворять. Мне кажется, что в снимках Гледена очень много от противоестественной чувственности современного общества, я имею в виду этот сертификат подлинности, который как будто бы проставлен на каждом фото. Не то, что в музее, а «настоящее»… Мне кажется, что именно благодаря фотографии классическое искусство перешло в китч и в культ. Но таким оно мне даже больше по душе…
Когда появилась такая элементарная вещь, как камера, и с её помощью начали изготовлять новые картины, выяснилось, что это очень чувственный вид искусства. Вид изобразительности, который может очень точно подчеркнуть разницу между воображаемым и действительным, между мысленным идеалом и достаточно хрупкой, некрасивой и в общем-то пошловатой действительностью. Такой, как, например, человеческое тело. Смысл фотографии – в показе тонкой, нюансированной чувственной разницы между идеальным образцом и настоящей вещью. Смысл заключается в мысленном сопоставлении, которое сразу же проводится. В некотором абсурдизме жизненной логики, смешивающей два совершенно различных смысла – обыденный и идеальный. То, что можно сказать о человеческом теле, можно сказать обо всём остальном – о ландшафте, например. Когда-то я увлекался чтением записок английских путешественников по Греции. Гран-тур и прекрасен несовпадением классического идеализированного образования и достаточно жалкого, однако неуловимо затягивающего в себя средиземноморского кейфа. В котором главную роль играет отнюдь не прекрасный образ, а всё связанное с атмосферой, обаянием жизни, каким-то genius loci. To занимательное, что может принести разглядывание фотографии, как раз происходит не в сфере искусства, а в атмосфере жизни, которая вызывает у путешественника мысли о сладком ничтожестве парфенонов.
