ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА РОДИНУ
Друзья и знакомые отговаривали меня от поездки: «Не езди туда, сколько раз ты про них писал… и про него лично такое… они тебя расчленят по живому и в Москву-реку кинут!»
А один умный еврей из Вены срезал, саркастически выпучив глаза: «Не льсти себе, никому ты не нужен. Писатель. Они тебя пальцем не тронут. Ты себе внушил, что они тебя ненавидят… эмигрантская паранойя… а им и до тебя и твоих писаний нет никакого дела. Но лучше все-таки не езди, ты человек впечатлительный, испугаешься какой-нибудь тени и в метро под поезд бросишься… А они это кстати… даже не заметят».
А я все равно поехал. Испугаюсь, так испугаюсь. Расчленят, так расчленят. Я старый, больной. Неизвестно, сколько еще протяну. Надо попрощаться с миром детства и юности.
Внутренний голос давно внушал мне, что пестрой и бесформенной картинке моей жизни надо придать определенную законченность… симметрию… драматизм. А я своему внутреннему голосу доверяю.
Кроме того, мне хотелось повидаться с немногими оставшимися в России друзьями… посетить могилы родных… еще раз поглядеть на дом, где жил с папой и мамой, школу… зайти в музеи.
Так по крайней мере я себе это представлял. Приеду; встречусь, погуляю, посещу…
Но вышло все иначе — абсурдно и страшно. До сих пор не знаю, по моей ли вине, или все это как-то подстроила контора. Неужели они и это могут?
Одетый с иголочки казах или калмык в русском туристическом бюро в двухэтажном особняке на берегу Хафеля в Шпандау вручил мне мой заграничный паспорт с аккуратно вклеенной в него российской визой и сказал: «Желаю вам хорошо провести время на родине. Передайте привет дорогой нашей столице!»
Говоря это, он пожирал меня глазами… как клоп ползал взглядом по моим щекам… и неприятно потряхивал большой круглой головой с конской копной непослушных черных волос. Хотел предупредить?
Нет, возбудился, сволочь, от того, что заранее знал, что произойдет с сидящим перед ним человеком «в дорогой нашей столице». Секретом этим поделился с ним знакомый эфэсбешник в консульстве. Ответственный за визы. За кофе… после трудов праведных. Ткнул пальцем в мою паспортную фотографию и шепнул казаху на ухо: «А этого придурка… там… хе-хе… замочат».
Или он сам из конторы? Они любят привлекать нацменов на подлую работу.
Жалко, что я тогда не понял… не догадался… почему этот друг степей так дико на меня смотрел и потряхивал лошадиной своей башкой. Остался бы себе в Берлине, лопал бы и дальше свои креветки и принимал сандаловые ванны. И не носился бы теперь как неприкаянный между мирами.
Долетел я нормально, без эксцессов и задержек. В самолете поспал часок.
Когда подлетали к Внуково, видел на горизонте золотоглавый лужковский храм-кенотаф и Кремль, старые высотные здания и новую, футуристическую Москву… а внизу, прямо подо мной… улицу Волгина… узнал выходящий на нее торцом десятиэтажный дом, в котором прожила свои последние годы моя русская бабушка.
Опасался, что задержат прямо на паспортном контроле. Не задержали. Пограничник посмотрел на меня взглядом аллигатора и отдал мне паспорт.
Из окна такси смотрел на город…
Но не взволновался и не расчувствовался, как в мои прошлые приезды в Москву.
В скверной гостинице, окруженной бесчисленными угрюмыми железобетонными коробками, не нервничал и не переживал ни из-за наглых физиономий персонала, ни из-за знакомого тошного запаха советского общепита, доносившегося из кухни ресторана, ни из-за серого сырого белья, ни из-за неудобной и некрасивой мебели, как будто покрытой тонким слоем липкой перхоти…
Мне казалось, что и эти панельные дома и сама гостиница с ее обитателями были сделаны кем-то наспех из дешевого материала…
На следующий день прошелся по Ленинскому проспекту, не обращая внимания на то, что в горле першило и глаза слезились из-за выхлопных газов… свернул на Ломоносовский… обошел вокруг катастрофически уменьшившегося Дома преподавателей, нашел глазами знакомые окна… балкон… походил по двору, в котором так часто играл с товарищами в чижа и вышибалы. Но не ощутил тоску по детству, которая так грызла меня в мой последний приезд сюда, двенадцать лет назад.
