Глава 11
Игрейна пожелала взглянуть на брошь Кайнвин. Она поднесла ее к окну и принялась вертеть в руках, разглядывая золотые узоры. Я заметил в ее глазах жадное желание обладать этой вещицей.
— У тебя есть броши и получше этой, — мягко сказал я.
— Но ни одной, несущей в себе очарование истории, — ответила она, прикладывая брошь к груди.
— Моей истории, дорогая королева, — проворчал я, — а не твоей.
Она улыбнулась.
— Ты неспроста написал, что коли я такая добрая, как кажусь, то непременно разрешу тебе оставить брошь у себя, верно?
— Разве я такое писал? — слукавил я.
— Конечно. Знал, что это сработает. О, ты хитрый старик, брат Дерфель. — Она протянула мне на ладони брошь, но не успел я протянуть руку, как Игрейна сжала пальцы. — Но когда-нибудь она будет моей?
— И больше ничьей, дорогая леди. Обещаю.
Она все еще не отдавала брошь.
— И ты не позволишь епископу Сэнсаму взять ее у тебя?
— Никогда, — пылко ответил я.
Она разжала пальцы и уронила брошь мне на ладонь.
— Ты и в самом деле носил ее под нагрудной пластиной?
— Всегда, — сказал я, запихивая брошь поглубже под одежду.
— Несчастный Инис Требс.
Она устроилась на своем обычном месте — на подоконнике, откуда могла видеть раскинувшуюся внизу долину Динневрака, вздувшуюся от дождей реку. Может, сейчас она представляла себе вторгшихся в долину франков, которые несметными толпами взбираются вверх по склону?
— Что случилось с Леанор? — неожиданно спросила она.
— С арфисткой? Она умерла.
— Но ты, кажется, говорил, что она спаслась из Инис Требса?
Я кивнул.
— Она убежала, но всю зиму проболела и умерла. Просто умерла.
— А твоя женщина?
— Моя?
— В Инис Требсе. Ты рассказывал, что у Галахада была Леанор, и у всех остальных были женщины. Так кто был у тебя? И что с ней произошло?
— Я не знаю.
— Ох, Дерфель! Она же не призрак!
Я вздохнул.
— Она была дочерью рыбака. Звали ее Пеллкин, а все называли ласково Пусси. Муж ее утонул за год до того, как мы встретились. У нее была маленькая дочка, и, когда мы, спасаясь, бежали за Кулухом к лодке, Пусси сорвалась с крутой тропинки. Она прижимала к себе ребенка и не могла держаться за выступы скалы. Была паника, каждый думал о себе. Винить некого.
Хотя, представлялось мне, будь я там, Пеллкин осталась бы жива. Она была крепкой, ясноглазой девушкой, смешливой и с неистощимым рвением в работе. Хорошая женщина. Но если бы я тогда спас жизнь ей, погиб бы Мерлин. Судьба решает за нас.
Мысли Игрейны, должно быть, повернулись в ту же сторону.
— Хотелось бы мне повстречать Мерлина, — задумчиво проговорила она.
— Ты понравилась бы ему, — сказал я. — Он любил только хорошеньких женщин.
— А Ланселот? — быстро спросила она.
— О, тоже!
— Выходит, не мальчиков?
— Не мальчиков.
Игрейна засмеялась. В тот день на ней было голубое платье с вышивкой, которое так шло к ее светлой коже и темным волосам. Два золотых торквеса охватывали ее шею, а на тонком запястье позвякивали браслеты. От нее шел неприятный запах человеческих испражнений, из чего я понял, что она использует древнее средство от бесплодия. Бедная Игрейна!
— Ты ненавидел Ланселота? — резко спросила она.
— Безумно!
— Это несправедливо! — Она спрыгнула с подоконника и принялась шагать по тесной комнатке туда и обратно. — Жизнь людей не должны описывать их враги. Представь, что Нвилл станет описывать мою.
— Кто такая Нвилл?
— Ты ее не знаешь, — сказала она, нахмурившись, и я догадался, что Нвилл была любовницей ее мужа. — Это нечестно, — с напором говорила Игрейна, — ведь каждому известно, что Ланселот был величайшим воином Артура! Каж-до-му!
— Мне это неизвестно.
— Но он наверняка был смелым!
Я глядел в окно, пытаясь быть беспристрастным, найти в своем худшем враге хоть что-нибудь, достойное похвалы.
— Он, пожалуй, мог бы оказаться смельчаком, но предпочел избегать тех случаев, когда приходится выказывать храбрость, — осторожно сказал я. — Иногда он дрался, но не в бою. Видишь ли, он очень дорожил своим лицом и не желал портить его шрамами. Он гордился своей внешностью и даже собирал римские зеркала. Комната Ланселота во дворце Беноика так и называлась: Зеркальная. Он мог, не поворачиваясь, любоваться собой каждую минуту.
— Не верю, что он был так плох, как ты стараешься изобразить его, — с жаром возразила Игрейна.
— Думаю, он был еще хуже, — сказал я. Мне вовсе не хотелось писать о Ланселоте, потому что даже воспоминание о нем ложилось на душу тяжелым камнем. — Кроме всего прочего, — я смотрел Игрейне прямо в глаза, — он был бесчестным. Лгал напропалую, желая скрыть правду и заставить людей любить себя. А уж он мог и рыбу очаровать, моя дорогая леди.
