Предстоящий приезд г-на де Ламартина в родной город, где его ожидает население, восхищающееся его благородным характером и прекрасным политическим поведением, дал нам случай выразить депутату от Макона всеобщую признательность. Было предложено устроить банкет, и за несколько часов более 200 подписчиков поставили на подписных листах свои имена. — Число подписчиков так велико, что придется отказаться от мысли провести банкет в закрытом помещении. Двадцать комиссаров собирают деньги по подписке, из расчета 3 франка с человека, дабы люди всех состояний смогли принять участие в народном банкете[446].
Пять дней спустя число подписчиков банкета, дата которого еще не была определена, выросло до трех с лишним сотен; были опубликованы имена двадцати комиссаров, которые будут действовать в самом Маконе, и пятнадцати, которые будут собирать подписи в окрестных городках. Сразу после приезда Ламартина к нему явилась депутация с просьбой согласиться присутствовать на банкете, назначенном на воскресенье 4 июня (день праздника Пятидесятницы), за несколько дней до муниципальных выборов. По всей вероятности, во время этой встречи были обговорены условия проведения банкета. 1 июня их опубликовала газета «Прогресс Соны и Луары»:
Программа банкета
Доступ к месту проведения банкета откроется в три часа.
Председательствовать на банкете будет врач г-н Бушар, первый заместитель мэра.
В четыре часа свое место займет г-н де Ламартин.
С трех до четырех и с четырех до того часа, когда председатель произнесет тост, господа профессиональные музыканты и любители будут исполнять различные музыкальные пьесы.
Тосты произнесут только двое: председатель и г-н де Ламартин.
Не будут дозволены ни песни, ни возгласы.
Все замечания и просьбы надлежит адресовать господам комиссарам, которым поручен надзор за банкетом.
На церемонии надлежит соблюдать образцовый порядок, дабы она могла дать обильные всходы.
Видно, что здесь ничто не пущено на самотек. Собралась тысяча подписчиков, из которых две трети проживали в самом Маконе, — и это несмотря на неучастие чиновников и «всех особ, связанных с властями»: они отказались сами «из боязни не угодить», но им никто не отказывал. Ведь в противном случае организаторы «навлекли бы на себя серьезный упрек в том, что они изменяют самому возвышенному принципу политики г-на де Ламартина — всех вовлекать и никого не исключать». Подобное обилие народу не должно тревожить: «Все подписчики известны; все они люди независимые и уважающие порядок; это самые почтенные граждане Макона и окрестностей»[447].
Четыре года спустя все происходило примерно по тому же сценарию, с той лишь разницей, что теперь Ламартин, кажется, гораздо более пристально наблюдал за подготовкой. Правда, подписные листы на сей раз распространялись гораздо более широко, поскольку на банкет в честь автора «Жирондистов» прибыли делегации из сорока городов, включая Шалон, Роанн, Лион, Вьенну, а число участников выросло в несколько раз: за столами, сходившимися возле поставленного на небольшом возвышении стола Ламартина, сидело от двух тысяч ста до двух тысяч пятисот гостей, но помимо непосредственных участников на церемонии присутствовали еще тысячи зрителей. Наконец, чуть выросла — до 5 франков — и цена подписки. Следует, однако, заметить, что цена эта была все равно гораздо меньше, чем на банкетах консерваторов, а главное, что некоторые билеты были рассчитаны на целую семью: особые трибуны с отдельным входом предназначались для супруг, сестер и дочерей подписчиков, причем пресса подчеркивала не столько новизну такого подхода, сколько блеск, который придавали манифестации дамские туалеты[448]. Сходным образом, если в 1843 году только супруга Ламартина смогла принять участие в церемонии, да и то весьма скромное (она появилась на балконе дома, принадлежавшего организатору банкета, и была встречена приветственными возгласами), в 1847 году жены комиссаров, занимавшихся организацией торжества, занимали почетное место за спиной поэта. Много раз отмечалось, что «История жирондистов» стала первой историей Революции, которую читали не только мужчины, но и женщины, и консерваторы негласно упрекали в этом автора; так вот, Ламартин явно хотел, чтобы дамы присутствовали при его триумфе, сделались украшением праздника, а также, по всей вероятности, чтобы их присутствие вытеснило из памяти французов воспоминания о других женских собраниях: можно ли понять его слова о женщинах, которые служат «живым украшением и играют прекраснейшую роль в истории революций: воплощают милосердие и жалость», если не помнить о «вязальщицах Робеспьера», о которых контрреволюционные авторы отзывались с ужасом и отвращением?
