Крещение саквояжа
Дождливым сентябрьским днем он стоял под сводами железнодорожной станции в Ливенфорде, размышляя, не взять ли ему кеб. Денежные средства не позволяли взять кеб, но гордыня этого требовала – не его личная гордыня, поскольку он, Финлей Хислоп, таковой не обладал, – а гордыня, притом почти устрашающей величины, обусловленная его профессией. Наконец он кивнул краснолицему кучеру, который уже предлагал ему нечто заплеванное на четырех колесах у выхода со станции.
– Сколько до Арден-Хауса? Это, если вам известно, дом доктора Камерона.
Старый Тэм настороженно подошел.
– А сколько у вас багажа? – спросил он, уклонившись от ответа, хотя весь багаж был на виду – чемодан на тротуаре и абсолютно новый черный саквояж, который молодой человек крепко держал в крупной руке. Затем Тэм добавил: – Я думаю, вы новый ассистент Камерона?
– Именно так!
– Тогда с вас два шиллинга, доктор.
Он нарочито выделил последнее слово, ласкающее слух новоиспеченного специалиста. Но Хислоп и бровью не повел.
– Мне нужен короткий путь, – сказал он, хотя прежде никогда не бывал в Ливенфорде, – а не в объезд по городу, как вы предложили.
– Все в воле Божьей! – возразил Тэм.
Последовал оживленный спор, в результате которого чемодан был водружен на крышу кеба, старый Тэм взобрался на облучок, и тарантас с Хислопом затарахтел по дороге.
Хислоп был молодым мужчиной, ширококостным, чуть ли не дылдой, с копной черных волос, высокими скулами, прямым аккуратным носом и крепким упрямым подбородком. Его голубые глаза смотрели спокойно, довольно проницательно, однако при всей своей северной суровости в глубине они таили озорство. Одежда на докторе была новой, но грубоватой и сельского покроя. Она подчеркивала его неотесанность. Но это его не волновало: практическое удобство одежды, а не ее нарядность – вот чего он твердо придерживался.
Его предки действительно были простыми людьми – простыми, как шотландская почва, однако простота этой почвы неотъемлема от ее силы. Его отец, фермер в окрестностях Купора, без устали сражавшийся с непокорной землей, умер, когда Хислоп был еще ребенком, и мать использовала все свои скудные возможности, чтобы дать единственному сыну шанс выбиться в люди.
Финлей Хислоп не упустил этот шанс, хотя он и означал бесконечный труд на пределе возможного, отчаянную борьбу за каждую стипендию, маячившую впереди. Но это того стоило, тысячу раз стоило, когда он все преодолел, когда всего неделю назад он получил наконец свой диплом. Может, не такой уж солидный – бакалавр медицины из маленького шотландского университета. На высокий статус врача Королевской лондонской больницы ему никогда не придется рассчитывать, однако он как практикант подрабатывал у Стокмана, работал под началом Макьюэна. Чтил традиции Листера[27].
Финлей Хислоп не стыдился того, как он начинал, но был упрям и честолюбив. Он прошел тяжелый путь, но сейчас было не легче. Стиррок, аптекарь из Глазго, сказал ему два дня назад: «В Ливенфорде освободилось место ассистента врача, если тебе не терпится начать. В городке и вокруг – персонала мало. Старый Камерон – крепкий орешек, но человек редкой сердечности». И вот он здесь, необстрелянный, направленный мистическими силами жизни и смерти, зеленый шотландский неофит, который когда-нибудь станет кем-то или не станет.
Кеб протарахтел по Черч-стрит мимо унылой Публичной библиотеки и повернул на более тихую улицу, с большими особняками. Миновав половину ее, кеб выехал на подъездную дорожку к Арден-Хаусу, приметному дому из белого камня, с каретным сараем сбоку и полукруглой лужайкой перед фасадом.
Накрапывал жалкий мелкий дождик. Хислоп поднялся на крыльцо и позвонил в дверь. Спустя минуту дверь открылась, и экономка, сухопарая стареющая женщина, одетая во все черное, встала перед ним. Туго собранные назад волосы, на увядшем лице чистюли – печать самоуверенности напополам с бранчливой добротой. Она несколько секунд изучала Хислопа: его саквояж, его шляпу, даже его обувь, а затем, чуть подняв брови, – роскошную декорацию за его спиной, с лошадью и кебом.
