I. Десятое чудо света
Голос евнуха беспрепятственно проникал через тонкие занавески на лоджии. В рассуждениях о страсти звучала божественная безмятежность – вполне объяснимая. Голос то извивался на разные лады, то взмывал ввысь, а временами, как будто невольно выдавая всю глубину страданий оратора, артистично срывался и глотал окончания от нехватки воздуха. Юноша, стоящий у колонны на лоджии, мерно покачивал головой из стороны в сторону. Нахмуренный лоб прорезали морщины, неглубокие в силу юного возраста; веки были опущены, словно их тянуло вниз непосильное бремя. Сад был залит закатным светом – бесстрастным, как евнух, но даже сумерки не могли скрыть, что юноша высок, рыжеволос и изыскан. Его губы дрогнули, издавая вздох.
Старик, тихо сидящий у другой колонны, поднял голову.
– Мамиллий?
Юноша повел плечами под тогой, однако глаз не открыл. Лицо наблюдавшего за ним старика было непроницаемым; в лучах закатного солнца, отраженных от каменного пола, нос казался небольшим, а рот – неестественно безвольным. Впрочем, за маской благодушия угадывалась легкая улыбка.
– Пусть продолжает, – чуть громче сказал старик.
Зазвучала арфа: тоника, доминанта и субдоминанта – три краеугольных камня Вселенной. Голос взмывал все выше, а солнце неумолимо продолжало опускаться. Мамиллий поморщился. Старик подал знак левой рукой, и голос мгновенно умолк.
– Подойди ко мне! Расскажи, что тебя тревожит.
Мамиллий открыл глаза. Повернув голову, взглянул вниз на сады – тенистые зеленые террасы, границы которых обозначали тисы, кипарисы и можжевельник, – затем на мерцающее море под ними.
– Ты не поймешь.
Старик скрестил ноги в сандалиях на скамеечке и откинулся на спинку кресла. Сложил вместе кончики пальцев, блеснув аметистовым перстнем. Закат раскрасил его тогу роскошнее сирийских мастеров; широкая пурпурная кайма казалась черной.
– Понимать мне положено по статусу. Ведь я твой дед, пусть ты и не принадлежишь к основной ветви имперского древа. Поведай же, что тебя тревожит.
– Время.
Старик серьезно кивнул.
– Время убегает сквозь пальцы, подобно воде. Нам только и остается, что в изумлении наблюдать его быстротечность.
Мамиллий вновь закрыл глаза, наморщил лоб и принялся мерно раскачивать головой.
– Время стоит на месте. Каждый день тянется вечность. Я не в силах выносить длительность бытия.
Старик на мгновение задумался, потом вынул из стоящей справа корзины какую-то бумагу, бегло просмотрел и бросил в левую корзину. Множество искусных рук потрудилось над тем, чтобы придать его облику исключительное благородство, заметное даже на фоне погруженного в полумрак сада, и безупречность, от блестящей под редкими седыми волосами лысины до кончиков ухоженных ступней.
– Миллионы людей уверены, что внук Императора – пусть и от побочной ветви – совершенно счастлив.
– Я уже испытал все возможные пути к счастью.
Император издал странный звук, который можно было бы принять за смех, если бы он не завершился приступом кашля и по-римски громким сморканием, и снова обратился к бумагам.
– Час назад ты хотел помочь мне с петициями.
– Тогда я еще не начал их читать. Неужто весь мир думает только о том, как бы вымолить себе подачку?
В саду вспорхнул соловей, опустился на темной стороне кипариса и робко взял пару нот.
– Продолжай сочинять поэзию. Мне особенно понравилось стихотворение, которое ты решил выгравировать на яичной скорлупе. Оно потешило мои чувства гурмана.
– Я узнал, что так уже делали до меня. Больше не буду писать стихов.
Некоторое время они молчали, готовясь внимать соловьиным трелям, но птица, будто почуяв высокое происхождение слушателей, смутилась и улетела.
Мамиллий тряхнул тогой.
– Все эти годы я скорбел об Итисе[4]. Что за глупая страсть!
