Мени с жинкою не возиться,А тютюн та люлька козаку в дорозиЗнадобиться —Знадобиться!..
Под звон голосов как по сю, так и по ту сторону Тясмина никто не заметил, как с пригорка сходила, торопясь и спотыкаясь, повязанная по-московски и в московском одеянии старушка. Она вся раскраснелась, а на полном, старчески осунувшемся лице и в щурящихся маленьких глазках выражались и волнение, и радость…
– Ау, матушка, боярынька! Ау, Олена Митревна! – аукала она, напрасно силясь вынырнуть своим слабым старческим голоском из целого потока голосовых волн, которые неслись и переливались в воздухе по обе стороны Тясмина.
Ее никто не слыхал, а Гриць хотя и увидал ее со своего возвышения, с живого плетня из девичьих рук, но тотчас же отвернулся, боясь, что это его хотят звать или «кашку кушать», или «головку мыть», либо «почивать» и что ему ужасно надоело.
– Матушка боярыня, Олена Митревна, нам Бог радость послал, – говорила запыхавшаяся нянюшка.
– Что ты, няня! Ох! – встревожилась Брюховецкая, даже побледнела.
– Точно, родимая, радость, чу, Бог послал…
– Говори же, сказывай, Аксентьевна, что такое?
– Та мабуть бабушци Бог сынка або дочку послав, – усмехнулась пани Дорошенчиха. – Кого вам Бог дав, бабусю, москалика чи московочку?
– Господь с тобой, пания! Что ты непутное говоришь! – обиделась старушка.
– Так что же? Сказывай, няня, не томи! – тревожно спрашивала Брюховецкая.
– Гонец с Москвы, родимая, пригнал и от батюшки князя и от матушки княгинюшки поклон и благословение тебе привез, и грамотки с им…
– Ах, няня! Что ты! Ох! – скорее испугалась, чем обрадовалась, молодая боярыня.
– Истинно докладываю… Я и свету не взвидела, как речь-ту родную услыхала… с родимой-то сторонки и собачка, чу, родная сестрица, – бормотала старушка, разводя руками.
– Вже-й сторонка! – улыбнулась Дорошенчиха.
– Так идем, няня, скорее… Гришутку взять надоть, ах, господи!
Все заторопились. Только Гриць никак не хотел расстаться со своей почетной ролью Шума. С плачем он был стащен с девичьих рук и насильно уведен домой.
– Я не хочу москалем буть… я не хочу боярином буть… я буду козаком… у москалив бороды… я не хочу бороды, я хочу вусы… не давайте мене москалям, – капризничал Гриць всю дорогу.
– Добре, добре, Грицю, – подзадоривала его веселая Дорошенчиха, – ты у нас будешь гетьманом.
– Ни, не хочу гетьмана… я буду Шумом… – Так Гриць я остался при своем мнении.
IX. Гонец из Москвы
Гонец, которому так обрадовалась старая няня Аксентьевна, ехал с грамотами из Москвы, из Малороссийского приказа, к гетману Правобережной Украины, к «Петру Дорофеичу», как величали московские люди Дорошенко, когда были довольны им или хотели его задобрить и которого тотчас же превращали в «Петрушку» с укоризненным прозвищем «Дорошонок», как только имели повод на него гневаться. Приехавший в Чигирин гонец был не простой москвич, а молодой думный дворянин, «государев холопишко Федька Соковнин», как он сам писал себя, родной брат двух «великих страстотерпиц», боярыни Морозовой и княгини Урусовой.
