«Весьма жаль, что Алек[сандр] Васильевич] Суворов столько потерял людей и что сам ранен»[734].
Однако в этот же день А. В. Храповицкий делает запись в своем дневнике:
«В то же время читали донесение и письмо Князя Потемкина-Таврического от 6 Августа. С Турками было дело 25 и 27 июля, сшалил Суворов, бросясь без спроса, потерял 400 человек и сам ранен. “Он, конечно, был пьян; не сказывай ничего о Суворове”»[735].
Недовольство государыни и Потемкина легко было объяснить. Во-первых, неприятна любая неудача, тем более что первая русско-турецкая война уже приучила и Екатерину II, и Потемкина, что потери наши в сражениях и на штурмах ничтожны и турки всегда побиваемы русским оружием. А тут всего лишь схватка на аванпостах – и такие потери, да и дело-то не выиграно! Право, есть от чего рассердиться. Кроме того, не надо забывать, что Потемкин вообще стремился в любых обстоятельствах беречь своих солдат. Во-вторых, любая неудача русского оружия, когда идут сразу две войны, воспринимается императрицей болезненно, она видит в этом ущерб своему престижу. Ну и, в-третьих, от кого от кого, а от Суворова такой оплошности просто не ожидали. Кроме того, при дворе, конечно же, обрадовались многочисленные недруги Потемкина, а это очень тревожило Екатерину II, переживавшую всегда за своего любимца.
Особую неприятность доставляло то обстоятельство, что государыня говорила, будто Суворов сделал это потому, что был пьян. Что интересно, сам он об этом обвинении против себя ничего де Рибасу не пишет. Очевидно, не знал. Но и в последующей переписке с ним, Поповым, Турчаниновым и с самим Потемкиным даже разговора на эту тему, тем более оправдания в клевете, не было. Меж тем полководец не мог об этом не знать, раз обвиняла его в пьянстве сама императрица. Откуда же пошел такой слух? Он родился в окружении Потемкина в тот же самый день, когда произошло несчастье. Это известно нам из дневника уже упоминавшегося Р. М. Цебринова. Сам в бою он не мог участвовать, но прекрасно слышал, что вечером говорили в штабе, и занес 27 июля в свой дневник:
«О Боже! колико судьбы твои неисповедимы! После обеда выступает разнеженный крепкими напитками генерал-аншеф Суворов с храбрым батальоном старых заслуженных и в прошедшую войну неустрашимостию отличившихся гренадеров из лагерей…» [736]
Другой современник и участник событий – Р. де Дама. Тот самый, которого так разругал в своем письме Суворов. Он говорит в своих записках следующее:
«7 августа было новое дело на левом фланге, стоявшем под начальством Суворова, которого Князь Потемкин прозвал “Кинбурнским” Турки сделали вылазку на эту часть. После обеда Суворов был пьян. Он атаковал турок и без всякого порядка…»[737]
Отметим, что эти воспоминания писались через много лет после описываемых в них событий. Ранения Суворова он не приводит, атмосферу же передает верно. Справедливости ради надо отметить, что самому полководцу, как это видно из записок, граф симпатизировал. Так что же – это он распространил сплетню? Было бы удобно все свалить на залетного французика; но у героя в ставке Потемкина был давний недоброжелатель, о котором полководец знал, которого «дарил» своим презрением, который, надо полагать, и сам об этом был наслышан. Человек этот, которого Суворов за тембр голоса именует в своих письмах всегда «гугнивый фагот», – Н. В. Репнин.
