Если я в пупыр
ышках, Значит, скоро мне крышка, —
сумрачно срифмовал талантливый ребенок, но решения своего не изменил. А меня спросил:
— Вы сегодня опять с Митькой гулять будете?
— Конечно. Ему-то простуда не грозит.
— Вам обоим не грозит, — вставил подошедший сын. — Вы умеете греться.
— Как ты разговариваешь с отцом!
— Проницательно, — сказало мое чадо.
Но чадо ошиблось. Мы с Митькой не собирались в злачные места, а просто решили побродить вокруг Загорья. В подтверждение наших невинных намерений я даже кликнул с собой Олега, но он ушел рыбачить.
Мы с Митькой опять остались вдвоем.
Верьте — не верьте, но я ощущал в Митьке живую душу. Можно счесть это непростительной сентиментальностью сорокалетнего мужика, можно — «сдвигом по фазе», результатом того, что долго работал в жанре фантастики. Но я пишу то, что было. И я был уверен, что Митьке, как и мне, по душе заросшие берега Сенежа.
Я позавтракал в столовой, а потом взял Митьку за уши (ему это нравилось), и мы двинулись по главной улице Загорья. Было вокруг зябко и серо, в могучих дубах вздыхал влажный ветер. Но вот пробился из-за пепельного облака тонкий луч. Ударил в замшелый забор. И в этом месте (вот колдовство-то!) возник яркий, как солнечный блик, мальчик. Словно вернулся один из сказочных королевичей, которые в начале дачного сезона любили вертеться на колодезном колесе (а потом, в жаркие дни, полиняли, пообтрепались). Он как бы съехал сюда из-за облака, по скользкому лучу.
Луч пропал, а мальчик остался — весь в желтом, от шеи до пяток. Лишь кроссовки коричневые, но и те с лимонными полосками. И волосы — как свежая стружка. И в глазах — золотые точки.
Мальчик глянул мне в лицо. Серьезно так. Задумчиво почесал переносицу, на которой сидели три веснушки. Не отвел глаз, сказал негромко, но отчетливо:
— Здравствуйте.
— Привет.
Он перевел взгляд на Митьку.
— Это ваш заяц, да?
— Мой.
— Почти что живой, да? — Он опять поднял глаза.
— Почему «почти»? — слегка обиделся я.
— Ну да, — желтый мальчик кивнул. — Другие думают, что игрушка, а он… не игрушка, да?
— Конечно, — сказал я с благодарностью. От мальчишки исходило пушистое тепло, как от настоящего солнечного луча. И глаза у него были такие понимающие. И желтые огоньки в зрачках были не насмешливые, а добрые…
Тут завыли моторы — по улице шла вереница серебристых фургонов и автобусов с буквами ТV. Я, мальчик и Митька проводили их глазами.
— Там есть одна женщина, — сказал мальчик. — Когда снимают кино, она почему-то все время кричит.
— Есть такая, — вздохнул я. — Она отвечает за звук.
— Поэтому и сама так звучит?
Да, умный мальчик.
— Наверно…
— Скажите, пожалуйста, это ведь про вашу книжку снимают кино?
— Не кино, телеспектакль… Ну да, по моей повести.
— Значит, вы тут главный? Почему тогда не велите ей, чтобы не кричала?
— К сожалению, я здесь не главный. Наоборот…
— Но ведь книжка-то — ваша?
— Книжка-то моя. А все остальное…
— Жалко… — вздохнул он. И вдруг сообщил: — У нас в школе есть учительница, которая тоже все время кричит.
— И ты боишься?
— Ну… нет. Она не в нашем классе. Но, когда ее услышишь, потом ничего не хочется. Ни играть, ни… вообще ничего… Как Генке в вашей книжке, когда он раздружился с Владиком.
— Значит, ты читал?
— Да. Только там непонятно в конце…
— Что непонятно?
— Владик… Он остался слепой или все-таки стал видеть?
— Ты, значит, лишь первую часть прочитал. А есть продолжение. Там всё…
«Всё кончается хорошо», — чуть не сказал я, но подумал о погибшем Яшке.
— Там всё делается понятно. Да, он стал видеть…
Мальчик опять кивнул. И сел на корточки. Перед Митькой.
