Теперь Меншиков почти не отходил от постели умирающей царицы. Он ел в ее опочивальне, вздремнуть ложился на бархатную козетку. Порой его сменял Богатырев, выставивший караул возле спальни Екатерины, объяснив придворным фрейлинам: «Господа лекари запретили беспокоить матушку-императрицу, ныне неможно к ней навещаться».
10 апреля у больной открылась горячка. Все понимали, что оставшиеся ей дни пошли уже на счет. Меншиков вместе с князем Голицыным и Остерманом сочинили «духовное завещание» Екатерины. Наследником престола назначался великий князь Петр Алексеевич, а его невестой — дочь Меншикова. В завещании было указано цесаревнам и «администрации» стараться о сем браке.
Чтобы утешить обеих цесаревен — Елизавету и Анну, жену герцога Голштинского, — и «в вознаграждение того, что они уклонены от наследства отца своего», им определялось выдать колоссальные деньги — по одному миллиону триста тысяч рублей наличными.
Меншиков достиг желанной цели. Он потирал свои ручищи:
«Чего ждать?» — не договаривал, но и так ясно.
О пользе ябедниковИ вдруг — очередная беда. Богатырев, удрученный едва ли не до слез, приплелся однажды к спальне императрицы и вызвал Меншикова. Отведя того в тихий уголок, молвил:
— Андрюшка, ну, мой осведомитель, что комнатный лакей у Девиера, сейчас шепнул: готовит-де сей змей на нас кляузу самую гнусную. Будто, прости, светлейший, твоя дочка, невеста Петра, пребывает… в блудном грехе.
Меншиков вытаращил синие глазищи, плюнул на паркет, задохнулся изумленно:
— Что?! С кем?..
— Со мной. И как только станет она женой государя, так сразу же мы его — тьфу, говорить срамно! — отравим и безраздельно с тобой властвовать станем. Каково?
Затопал ногами Меншиков, заскрипел зубами, зрачки в точку сузились, лицо исказилось бешенством. Он хрипло проговорил:
— Ах, умет вонючий, кал собачий, гной змеиный! Не человек — брат сатаны, тьфу на него, чтоб сдох нынче же он! — Вдруг кулаком двинул в нос Богатыреву. — А ты тоже хорош: прикончить его, пса шелудивого, надо было, когда он с ларцом ворованным ухищрялся… Ка кой же срамной человек Девиер… Что делать станем, ась?
Богатырев молча потирал ушибленный нос.
— А письмо метать тайно, поди, будет? И когда такое случится? — вопрошал Меншиков.
— Ябедник сказал, что подслушать кое-чего удалось, когда Девиер диктовал его своему подьячему. Было сие нынешней ночью. Стало быть, не залежится…
— Торопятся, блудни злосмрадные, со мной расправиться. — Вдруг радостно зареготал: — Ну, да я отыграюсь на них, потешусь вволю. Если, конечно, прежде того… — И опять не договорил, глубоко задумался. — Что же делать нам?
Богатырев зашептал:
— Запалить дом Девиера! Бог милостив будет, так сгорит и эпистола воровская, и сам сочинитель.
— А охрана? Коли ее перебить, так ясно станет, чьих рук дело. Государыня осерчать на меня может, а уж тебе, не сомневайся, башку отрубит.
— Охрана стоит снаружи, а ябедник Андрюшка подожжет изнутри, возле спальни изверга. В случае чего отговорится: «Лампадка разбилась, вот и воспламенилось!» Подарим ему тысячу рублев и выкупим из рабства.
Меншиков поцеловал Богатырева в распухший нос, перекрестил:
— Храни тебя Господь! Коли попадешься и на дыбу вздернут, постарайся меня не назвать. Удобный случай выпадет — спасу тебя, Сереженька. Коли не выйдет — не суди строго.
Два богатыря обнялись и разбежались по своим делам важным, государственным.
Пьяные речиВ следующую ночь на Фонтанке занялся пожар. Горели, правда не сильно, внутренние комнаты генерал-полицмейстера Антона Девиера. Потушили огонь быстро, так что особо громадной толпы, как обычно бывает, собраться не успело.
