Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 104
Советскому Союзу. Одним из симптомов его предполагаемого безумия служило его параноидальное утверждение, что он президент Эстонии.
Советский Союз повторил процесс социальной зачистки, массовых высылок и арестов на всех аннексированных территориях. Таким образом, эти страны были быстро сломлены и обезглавлены, что облегчило их интеграцию в чуждую политическую систему. Изменения, произошедшие в Восточной Европе, оказались долговременными. Все ее территории были завоеваны наступающей немецкой армией в 1941 году, потом отвоеваны Красной армией в 1944–1945 годах и оставались частью Советского Союза вплоть до его распада полвека спустя.
Присоединение западных приграничных территорий служило лишь прообразом империи, которую Советский Союз собирался построить в Восточной Европе после войны. К 1950 году вся Восточная Европа принадлежала единой интегрированной социальной, политической и экономической системе. От Польши до Албании каждая страна региона являлась однопартийным государством, в котором доминировала местная версия коммунистической партии. В каждой присутствовала своя командная экономика, спроектированная по советской модели, и каждой руководил диктатор по образцу Сталина. За важным исключением Югославии, которую возглавлял собственный местный партизанский лидер Иосип Броз Тито. Эти руководители зависели от Сталина в плане сохранения власти и обращались к нему за советом, как править. Сталин одобрял кандидатуры, диктовал внутреннюю политику и определял их отношения с остальным миром.
Пока был жив Сталин, страны-сателлиты действовали как провинции единого гигантского государства. И все же они представляли собой странную империю. В отличие от прибалтийских стран и приграничных территорий Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария и Албания оставались независимыми государствами и прикладывали немало усилий, чтобы создать впечатление, что их приверженность советскому блоку была полностью добровольной. Несмотря на подавляющую мощь Красной армии (поэт Чеслав Милош, наблюдавший за ее наступлением в Польше, сравнил ее с расплавленной лавой, текущей по земле), Советский Союз не сразу навязал свою волю Восточной Европе. Вместо этого он действовал через своих доверенных лиц: местные коммунистические партии, часто поначалу незначительные, руководство которыми обычно выходило из московских школ Коминтерна.
Начиная с 1945 года, эти коммунистические партии расширяли свое членство, участвовали в выборах и формировали коалиционные правительства с другими (обычно просоветскими) партиями. В этих правительствах коммунисты, как правило, контролировали важнейшие министерства внутренних дел и тайную полицию. Обладая этими двумя рычагами власти, они могли терроризировать своих политических оппонентов и фальсифицировать выборы в свою пользу. К 1948 году коммунистические партии прочно контролировали ситуацию во всем регионе, придя к власти способами, которые казались если не совсем законными, то, по крайней мере, обусловленными желаниями местных жителей.
В Чехословакии эта видимость содержала зерно истины. Та м в 1946 году коммунистическая партия довольно успешно выступила на выборах и, не прибегая к фальсификациям, набрала тридцать восемь процентов голосов. Сама партия росла поразительными темпами, с двадцати восьми тысяч членов в мае 1945 года до более чем миллиона к марту 1946 года. Однако она все же пришла к государственной власти в результате государственного переворота в феврале 1948 года, хотя и воспринятого частью общества весьма положительно. Тысячи студентов в Праге протестовали против захвата власти коммунистами, и вместе с тем сотни тысяч фабричных рабочих приняли участие в митингах, чтобы отпраздновать это событие.
Такие митинги, возможно, и не были полностью спонтанными, но они действительно отражали изменение настроений в стране. Законно или нет, но будущее наступило. Как позже напишет романист Милан Кундера о периоде после переворота, «началась новая жизнь, по-настоящему новая и непохожая ни на какую другую». Наступили одновременно «самые радостные годы» и время абсолютной серьезности, когда «любого, кто не радовался, немедленно подозревали в обесценивании победы рабочего класса».
Радостный, но смертельно серьезный; навязанный силой, но встреченный с энтузиазмом: сталинизм мог поддерживать эти противоречия, потому что представлял собой нечто большее, чем политическую систему – полноценную цивилизацию с собственными стилями, историями и героями. Сталинизм верил в прогресс и утверждал, что может добиться его почти мгновенно. Он призывал к немедленному искоренению классовых различий и столь же резкому скачку в будущее. В рамках этого скачка молодым людям было предложено принять участие в драме создания новой жизни для себя самих и грядущих поколений. Обычно этот проект внутренней трансформации осуществлялся на фабрике, которая брала на себя роль соборов в средневековой Европе. Речь не просто о мастерских: заводы представляли собой отдельно стоящие города, окруженные собственными жилыми комплексами, культурными центрами и школами.
Многие такие промышленные города построили вскоре после войны. Большинство из них сосредоточили вокруг крупных металлургических заводов. К ним относятся Нова-Гута в Польше, Сталинварош в Венгрии и Димитровград в Болгарии. Часто, как в Мурануве, их возводили с нуля, на голой земле. Тысячи молодых людей покидали свои деревни в сельской местности Галиции и на венгерских равнинах, чтобы помочь в их строительстве.
Города, которые они построили, все еще стоят. Нова Гута – отдаленный пригород Кракова, сонное, приятное местечко, чьи гигантские переулки, пригодные для огромных первомайских шествий, в основном пустуют, если не считать пенсионеров, медленной шаркающей походкой направляющихся за хлебом насущным. В Сталинвароше (ныне переименованном в Дунауйварош – «город на Дунае», а не «город Сталина») все еще работают печи на Дунайском металлургическом заводе, наполняя воздух едким запахом плавленной стали и ванн для кислотного травления. Вход на фабрику, сохранившийся в том виде, в каком он был в 1950-х годах, представляет собой титаническую цементную колоннаду, внутренняя часть которой украшена фреской с изображением «Рабоче-крестьянского союза». На этой фреске, с апломбом выполненной Эндре Домановским в стиле Пикассо, гигантские крестьянки преподносят гигантские буханки хлеба благодарным (и столь же огромным) сталелитейщикам. Ансамбль в целом представляет собой триумфальную арку для рабочего класса, знак того, что они посещают не просто фабрику, а памятник победе пролетариата.
Тем, кто симпатизировал коммунистическому правлению, ничто не казалось более прекрасным, чем вид расплавленной стали. Чешский писатель Богумил Грабал считал, что светящиеся слитки на сталелитейном заводе Польди в Кладно выглядят «воздушными, изящными и нереальными». Грабал посетил место как участник программы под названием «Трудоустроим 77 000 человек», в рамках которой десятки тысяч людей, которые, как и он, не имели опыта работы в промышленности, внезапно уволили с работы и отправили на заводы и в колхозы по всей Чехословакии. Этими «добровольцами» оказались профессионалы, чьи прежние навыки больше не были нужны новому порядку, – владельцы национализированных предприятий, профессора теологии, политики из запрещенных партий, авторы социально безответственной беллетристики. Грабал принадлежал к последней категории. В течение многих лет, будучи начинающим автором, он экспериментировал с сюрреализмом. Его литературными кумирами, как и для многих его пражских сверстников, были Рембо и Элюар. Сталелитейный завод Польди спустил его с небес
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 104
