Он вышел черный, вышел страшный, И вот лежит на берегу, А по ночам ломает башни И мстит случайному врагу. […] Горячей кровью пьяный, сытый, Лишь утром он оставит дом, И будет страшен труп забытый, Как пес, раздавленный быком. И, миновав поля и нивы, Вернется к берегу он вновь, Чтоб смыли верные приливы С него запекшуюся кровь.
«Камень» Пафос «друидизма» — пафос темной магии, обращающейся к слепой животной мстительной злобе неодушевленной материи, воплощенной, как это было чрезвычайно популярно у поклонников хтонических таинств, в магию камня (друиды действительно поклонялись священным камням; молва им приписывает даже сооружение знаменитого Стоунхенджа), — здесь передан, конечно, впечатляюще ярко. Друидизм, обращаясь к «земляным» силам, обильно практиковал человеческие жертвы.
Подлинным открытием друидов был институт «бардов» — продуманная система идеологической обработки людей, доведенная до художественной степени совершенства, ставшая искусством. В этом они действительно обогнали время, оценив роль идеологии задолго до современных теоретиков пропагандистских технологий. «… Друидизм, — писал H.A. Богомолов, — […] есть особое состояние мира, где главную роль играют поэты-жрецы […] творившие сначала религии как высшую форму воплощения психической энергии, затем полностью концентрировавшие эту энергию в себе, и, наконец, утратившие эту способность концентрации, раскалываясь на касты жрецов, не обладавших поэтической силой, и поэтов, оставшихся без способности к сверхъестественному, но обладавших слабыми воспоминаниями об этой способности» (Богомолов H.A. Читатель книг // Гумилев Н. С. Избранное. М., 1995. С. 7–8 (Русская литература. XX век). Нет сомнения, что именно эта черта в деятельности друидов и привлекла к ним внимание Гумилева.
Но если это так, и Гумилев видел в будущем воскрешение «друидизма» — мировой власти жрецов, поклоняющихся темным силам земли и подчиняющих себе человечество с помощью «бардов», манипулирующих сознанием людских масс, то… речь в «Канцоне» идет явно не о проблемах развития поэзии в будущем. Нет, Гумилев был, несомненно, уверен в том, что человечество ждет что-то новенькое из области эсхатологии. Подтверждением этому является и странное поведение природы в самый канун наступления друидической эпохи.
Природа далеко не «безучастна» к тому, что происходит в истории, — ее состояния, по воле Творца, могут быть провиденциальны. Через природные явления, как учит Священное Писание, осуществляются знамения, оповещающие человечество о наступлении особенно важных этапов в историческом бытии. Особенно ярко этот «физический» провиденциализм неодушевленного мира должен проявиться в канун исполнения сроков — тогда, когда беззакония человечества, впавшего в массовую апостасийную прелесть, нарушат сам естественный порядок обращения материи.
Об этом говорил и Спаситель, уча апостолов распознавать признаки «конца века»: «И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать со страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются…» (Лк. 21:25–26). «Откровение» Иоанна Богослова, замыкающее Библию, вновь повторяет те же картины возмущения природы в канун воцарения Антихриста, но добавляет одну потрясающую черту — перед тем как разразиться самыми страшными катастрофами и знамениями, мир — замирает: «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса» (Откр. 8:1).
